Неизвестный сталкер. Том 2 - Далия Райт

на мне свой след. И я ненавижу то, что его метка красуется на моем теле. Я бы предпочла, чтобы меня били затылком о стекло до потери сознания или чтобы осколок вонзился мне в пятку, лишь бы не носить на себе отпечаток его руки.

Опухла не только щека — нижняя губа тоже лопнула, ударившись о зубы.

Я не пойду сегодня к Делко. Не хочу, чтобы он видел меня в таком состоянии. Это приведет его в бешенство… И я не уверена, что на этот раз смогу удержать его и убедить остаться в стороне.

Я придумаю какое-нибудь оправдание, подожду, пока всё заживет, сделаю вид, что занята.

А пока мне придется жить с этими новыми отметинами еще несколько дней.

И это бесит меня до чертиков.

Глава 18

Я заканчиваю работу позже обычного.

Мы получили новую партию досок для пополнения запасов, а инвентаризация не была обновлена. Я взял на себя расстановку коробок, чтобы поберечь спину Дэва, а Люси подсчитывала приход, чтобы проверить точность заказа. Мы закончили только после закрытия.

Люси кивает мне на прощание, прежде чем уйти. Она не ждет ответа, и я ничего не отвечаю — как обычно. Мне трудно представить, как я буду объяснять ей, почему и как ко мне вернулся голос.

Я и сам не могу этого объяснить.

Нужно было снова увидеть этого ублюдка, чтобы заговорить. Будто мой голос ждал подходящего момента, чтобы прозвучать именно тогда, когда он даже не соизволил прислушаться к нему, когда я молил о помощи.

Я вздыхаю, направляясь к своему мотоциклу, и тру лицо руками.

Я ни черта не смыслю в этом дерьме и знать ничего не хочу.

Как бы то ни было, я не собираюсь кричать об этом на каждом углу. Я продолжу вариться в своем молчании, если это позволит мне подольше оставаться в покое.

На улице непроглядная темень, уже поздно. Улицы практически пусты, их освещает лишь городское сияние фонарей и светофоров, отражающееся на мокром асфальте.

Прежде чем тронуться, я проверяю телефон.

Котеночек не оставила мне ни одного сообщения; она даже не интересуется, где я.

Я успокаиваю себя мыслью, что она, возможно, еще на занятиях. Но я знаю её расписание наизусть: она должна была закончить в полдень. Я хмурюсь, погружаясь в раздумья.

Это ненормально, и это меня бесит.

Я запихиваю телефон в карман и срываюсь с места. До дома долетаю за считанные минуты и спешу к ней, перепрыгивая через три ступеньки.

Я представляю, как она ждет меня на диване перед телевизором. Или возится на кухне. Или в моей постели, в душе — где угодно. Но когда я открываю дверь, меня встречают лишь темнота и тишина. Свет выключен. Ни единой живой души.

Чувство раздражения закипает в груди, когда я понимаю, что после пар она сюда не возвращалась. Я несколько раз стискиваю челюсти и хлопаю дверью. Даже не потрудившись раздеться, я лечу в спальню.

— Котенок?

Я зову её не для того, чтобы проверить, здесь ли она. Я требую её. Жажду её присутствия.

Голос звучит резче, чем мне хотелось бы, — в нем помимо воли прорывается досада. И когда я толкаю дверь, я нахожу лишь пустую и наверняка холодную постель.

Блять.

Я снова вспоминаю звонок её папаши-подонка прошлой ночью, который довел её до состояния, в котором она никогда не должна была оказаться. Я колебался, не прикончить ли его раз и навсегда, когда поехал за вещами к ней домой. Я сделал крюк через район Грешем; я представлял, как убиваю его всеми возможными и невозможными способами.

Каждый раз он возвращался к жизни, и я начинал заново. Без устали.

Воспоминания о бездыханных телах Элли и Картера нахлынули на меня, затопили сознание, подпитывая ненависть и жажду убийства.

Я бы с удовольствием разделал его в хлам. Не так, чтобы от этого встал — на такое способна только Котеночек, — но всё же до сладкого скрежета в животе от удовольствия.

Потом я подумал о тех случаях, когда Котеночек переживала за меня, когда умоляла меня не делать этого, подождать еще немного. Она никогда не пыталась остановить меня насовсем.

Она не может себе этого позволить. Она знает, что рано или поздно я это сделаю, чего бы мне это ни стоило. Он заплатит за свои грехи — и при жизни, и в вечности, когда я отправлю его на два метра под землю.

Она знает, что я никогда не прощу того, что он сделал.

Кто простит убийцу своей семьи?

Кто найдет в себе мужество простить того, кто бросил твоих близких умирать?

Кто простит труса, который отвернулся от своих ошибок, даже не попытавшись их исправить?

Кто посмеет винить меня за то, что я хочу заставить его заплатить?

Она знает, что не может. Иначе она бы попыталась меня отговорить. Но даже узнав о моих планах, понимая последствия и риски, которым я себя подвергаю, она этого не сделала.

И я благодарен ей за это.

Что касается меня — я готов. Готов жить с очередным трупом на совести, как делал это всегда, убежденный, что поступаю справедливо, когда речь идет о защите того, что мне дорого.

И плевать на риск, когда есть гарантия, что угроза больше никогда не вернется.

Я готов на это пойти.

Но я не мог убить его прямо сейчас. Не мог тревожить её еще сильнее, чем она уже была встревожена. Я не смог бы вернуться и лечь в постель рядом с ней, если бы решился на это.

В какой-то степени мне нужно было её одобрение. Мне нужно было, чтобы она была полностью на моей стороне.

Поэтому я ничего не сделал. Я просто поехал к ней и забрал всё, что влезло в мою спортивную сумку.

На трусиках я экономить не стал. Я намерен попробовать её на вкус в каждых из них.

Когда всё это закончится, я увезу её на всё лето на калифорнийские пляжи, о которых мне постоянно напоминает её запах. Теплый и сладкий аромат; запах масла монои, которым мажутся, чтобы притянуть солнце, и кокоса, соком которого утоляют жажду.

Я никогда не устану вдыхать её запах.

Вначале я боялся, что полюблю её, зная, чья она дочь.

Я бы никогда не стал наказывать её за поступки отца — это было бы несправедливо, она этого не заслужила. Но где-то в глубине души что-то