Попаданка в тело опозоренной невесты - Юлий Люцифер

Каэлин обернулся к ней.

— Откуда ты…

— Я жила в этом доме дольше, чем тебе хотелось бы помнить, — устало ответила она. — И да, если хочешь, можешь потом снова меня ненавидеть.

— Потом, — отрезал он. — Сейчас живи.

Она усмехнулась, но в этой усмешке уже не было привычной ядовитости. Только усталость и признание, что сегодня мы стоим на одной стороне, даже если никому из нас это не нравится.

Каэлин сделал шаг ко мне.

— Ты идёшь со мной.

— А вы ещё спрашиваете?

— Нет. Проверяю, держишься ли на ногах.

— Уже лучше. Хотя ваши методы проверки всё ещё отвратительны.

— Переживу.

Мы вышли из часовни почти бегом. Позади уже тащили связанных нападавших, Тарвис раздавал приказы, а у меня в голове стягивался новый узел. Женщина в чёрном бархате больше не была главной подозреваемой. Мирэна — часть, да. Свидетель. Иногда пособница страха. Но не центр. Центр всё время стоял рядом с травами, ранами, настойками и тем самым видом старческой полезности, за которым дом так любит прятать яд.

Сорен.

И если ларец у него, значит, он знает не только старые записи. Он знает, что именно в них по-настоящему опасно для клятвы.

Мы свернули в узкий переход между южным крылом и лекарским двором. Здесь пахло сырой землёй и зимними травами. У стены уже валялся один из стражников — живой, но оглушённый. Дверь в нижний дом была распахнута.

Опоздали. Или почти.

Внутри всё выглядело слишком тихо. Комната с травами. Длинный стол. Погасший огонь. Распахнутый шкаф. И пусто.

На полу — раздавленный пузырёк. На столе — короткая записка.

Каэлин взял её первым. Пробежал глазами и отдал мне.

«Если хотите сохранить женщину и не потерять силу окончательно, приходите туда, где всё началось для второй линии. Одна часовня уже открылась. Теперь очередь сада.»

Ни подписи. Но она и не требовалась.

— «Сад», — повторила я. — Что это?

Каэлин уже смотрел на Тарвиса, который догнал нас через несколько секунд.

— Есть у нас ещё один старый объект, связанный с линией крови?

Старик остановился как вкопанный.

— Сад Аделис, — сказал он глухо. — Заброшенный зимний павильон за северной оранжереей. Его закрыли после того, как её имя вычеркнули из книг.

Я сжала записку крепче.

Там всё началось для второй линии.

Значит, Аделис была не просто ранней попыткой. Возможно, именно она первая дала частичный отклик, из-за которого механизм и запустили всерьёз. И теперь Сорен ведёт нас туда, где сохранились самые старые следы.

— Он зовёт нас, — сказала я.

— Да, — ответил Каэлин. — И мне это не нравится.

— А мне нравится ещё меньше. Но мы всё равно пойдём.

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Когда-нибудь ты начнёшь бояться как нормальный человек?

— Когда-нибудь вы начнёте спрашивать это без надежды меня остановить?

Уголок его рта дёрнулся. Совсем слегка. Но уже почти привычно.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда идём в сад. И на этот раз, леди Элинария…

— Да?

— Если почувствуешь отклик раньше, чем он ударит, скажешь сразу.

— Это уже звучит почти как доверие.

— Не порть момент.

Я спрятала записку в карман плаща.

Женщина в чёрном бархате больше не была центром этой истории. Теперь центр сместился туда, где пахло лекарствами, старыми женщинами, вычеркнутыми из рода, и слугами клятвы, которые считали нас не людьми, а недоделанным узлом.

И я очень хотела успеть в этот сад раньше, чем там снова останутся только пустой тайник и чужая кровь.

Глава 19. Танец над пропастью

Сад Аделис находился за северной оранжереей, куда в обычные дни почти никто не ходил. Даже днём это место, наверное, казалось бы забытым. А ночью, под жёстким зимним небом и в свете редких фонарей, оно выглядело так, будто само давно вычеркнуло себя из жизни замка. Стеклянные стены старой оранжереи чернели, рамы местами были треснуты, голые ветви тянулись к стеклу, как руки. Дальше, за ней, стоял низкий павильон из белого камня, потемневшего от сырости и времени.

— Туда, — тихо сказала я.

Не потому, что просто видела путь. Потому что снова чувствовала отклик. Слабый. Тянущий. Будто под этим местом когда-то закопали нечто живое, а теперь оно помнит меня лучше, чем я сама понимаю его природу.

Каэлин шёл справа. Тарвис — чуть позади. Двое людей остались у входа в оранжерею, ещё двое обошли павильон с другой стороны. На этот раз мы не входили вслепую. Слишком дорого уже стоило такое доверие тишине.

— Если он опять играет приманкой, — сказал Каэлин негромко, — я сломаю ему обе руки раньше, чем он успеет заговорить.

— Зря, — ответила я. — Нам нужно, чтобы он писал, открывал замки и показывал тайники.

— Ты удивительно практична для женщины, которую весь день пытаются убить.

— Я просто устала быть чьей-то удобной жертвой.

Он коротко посмотрел на меня.

— Это я уже заметил.

Павильон оказался не заперт. И это снова было плохим знаком. Дверь подалась от лёгкого нажима. Внутри пахло старой землёй, затхлой влагой и чем-то сладким, почти приторным — остатком высохших зимних цветов или лекарственной пыли. Под ногами хрустело стекло. В центре помещения стоял круглый стол, у дальней стены — каменная скамья, а слева — выцветшая мозаика на полу: переплетение ветвей, цветов и тонких серебряных линий. Почти красиво. Если не знать, что под подобными узорами в этом доме прятали кровь и клятвы.

На столе лежал ларец.

Тот самый. Небольшой. Тёмный. Без украшений, но слишком важный, чтобы спутать.

— Не трогать, — сразу сказал Каэлин.

Я и не собиралась. Сначала посмотрела вокруг. Слишком тихо. Ни Сорена. Ни слуг. Ни шагов. Только едва слышный скрип старой рамы над стеклом.

Тарвис обошёл стол по кругу.

— Нитей не вижу. Механики тоже.

— А если ловушка не механическая? — спросила я.

Он мрачно буркнул:

— Тогда тем более сначала не руками.

Каэлин подошёл