Попаданка в тело опозоренной невесты - Юлий Люцифер

Каэлин стоял неподвижно, но я видела, как внутри него всё сжимается в ту опасную точку, где доверие умирает мгновенно и потом не возвращается годами.

— Вы пытаетесь стравить нас с ней, — сказал он.

— Нет. Я пытаюсь опоздать меньше, чем уже опоздал однажды с Севейной.

Это прозвучало почти искренне. Почти. Но после всего пройденного я уже знала: искренность и польза в этом доме не противоречат друг другу. Люди здесь способны говорить правду только тогда, когда она ещё и выгодна.

— Зачем вам это? — спросила я прямо. — Почему вы вдруг начали открывать нам всё?

Сорен посмотрел на меня долго.

— Потому что Эйрин зашёл слишком далеко. Потому что старая форма клятвы больше не держит север, а только убивает. Потому что если вы двое не поймёте, как работает парный узел, вас разорвут либо по отдельности, либо вместе. И потому что… — он помедлил, — я слишком много лет смотрел, как женщины вашей линии входят в этот дом и исчезают. А теперь впервые вижу шанс, что дом может исчезнуть раньше.

Тарвис тихо сказал:

— Вот теперь верю.

Я тоже почти верила. Но только почти.

И в этот момент один из людей Каэлина, оставленных снаружи, резко крикнул:

— Милорд! Всадники от замка!

Каэлин метнулся к двери. Я — за ним.

По аллее к оранжерее действительно неслись трое. На первом коне — знакомая фигура в тёмном плаще. Не Мирэна. Нора.

Она скакала так, будто за ней уже дышит смерть. Когда нас увидела, почти слетела с лошади.

— Милорд… миледи… — она задыхалась. — В замке… бал…

— Какой ещё бал? — резко спросил Тарвис.

Нора подняла на нас глаза, полные ужаса.

— Леди Мирэна пришла в себя и приказала открыть Зимний зал. Сказала, что если не собрать всех под крышей до полуночи, дом начнёт рваться изнутри. Она велит вам вернуться немедленно. Говорит… — Нора сглотнула. — Говорит, сегодня ночью или клятва выберет форму сама, или нас всех похоронит под её обвалом.

Тишина ударила хуже выстрела.

Зимний зал. Бал. Все под одной крышей. Это уже не походило на прихоть обезумевшей женщины. Это походило на следующий ход по схеме.

Я медленно посмотрела на Каэлина.

План вёл нас дальше.

Не к передышке. Не к признанию. Не к спокойному разбору бумаг.

К танцу над пропастью.

Глава 20. Тайна брачной печати

Обратно в замок мы возвращались уже не как люди, которые ищут правду, а как те, кого правда сама гонит к следующей двери.

Нора ехала рядом со мной, всё ещё бледная, с застывшим ужасом в глазах. Сорена мы взяли с собой. Не потому, что доверяли. Потому что отпускать его теперь было бы глупее, чем держать рядом. Тарвис всю дорогу молчал. Каэлин — тоже. Но это было не то молчание, что раньше, когда между нами стояла вражда. Сейчас тишина была рабочей. Жёсткой. Мы оба думали об одном и том же: если Мирэна велит открыть Зимний зал и собрать всех до полуночи, значит, она либо в отчаянии, либо знает о клятве нечто такое, что мы ещё не успели сложить.

— Она объяснила зачем? — спросил Каэлин у Норы на полном ходу.

— Нет, милорд. Только сказала, что печать уже пошла глубже, и дом это чувствует. Что если все старые ветви окажутся под одной крышей, ещё можно удержать трещину в границах. А если нет — отклик сам выберет, что ломать.

— Очень поэтично, — мрачно сказал Тарвис.

— Для человека, который чуть не умер утром, это даже слишком бодро, — ответила я.

Каэлин коротко посмотрел на меня.

— Ты чувствуешь что-то ещё?

Я прислушалась к себе. К знаку. К камню. К тому странному новому фону под кожей, который появился после павильона Аделис.

— Не боль. Давление. Как будто дом действительно… ждёт.

— Дом не живой, — жёстко сказал он.

Сорен, ехавший с другой стороны, спокойно произнёс:

— Старые родовые узлы иногда ведут себя почти как организм, милорд. Особенно если столько лет подпитывались кровью, страхом и незавершённой связью.

— Не разговаривайте так, будто всё это нормально, — отрезала я.

— А я и не говорю, что это нормально. Я говорю, что это реально.

Вот это раздражало в нём сильнее всего. Он мог назвать чудовище по имени так спокойно, будто обсуждает погоду.

Замок встретил нас светом.

Слишком ярким для такого дня. Все верхние окна Зимнего зала были освещены. Во дворе суетились слуги, открывали боковые двери, тащили подсвечники, несли скатерти, цветы, вино. Не празднично — лихорадочно. Как будто люди делали вид, что готовятся к балу, а сами в глубине уже знали: это не праздник. Это способ выжить до утра.

— Она с ума сошла, — тихо сказал Тарвис, глядя на это.

— Нет, — ответил Сорен. — Боюсь, как раз сейчас она впервые очень трезва.

Мы вошли не в её покои, а сразу в малую гостиную у Зимнего зала, где Мирэна уже ждала нас. Она переоделась в тёмное платье без излишней роскоши. Волосы собраны. Лицо бледное, но взгляд ясный и до неприятного собранный. На столе перед ней лежали два старых фолианта, серебряная чаша и раскрытая схема печати.

Каэлин вошёл первым.

— Объясняй.

Никаких приветствий. Никаких вопросов о самочувствии. И, кажется, именно это Мирэне понравилось больше, чем сочувствие.

— Хорошо, — сказала она. — Вы нашли Аделис?

— Нашли достаточно, чтобы понять: ты недоговаривала больше, чем следовало.

— Разумеется. Иначе я бы не дожила до этого вечера. — Она перевела взгляд на меня. — Но теперь времени на это нет.

— Говорите по делу, — сказала я.

Мирэна кивнула на стол.

— Тайна брачной печати не в том, что она связывает мужчину и женщину. Это красивая версия для тех, кто любит баллады. Реальная суть — печать закрепляет форму власти над откликом. В старом варианте род получал женщину с нужной линией, муж становился якорем, дом — хозяином. Женщина