Попаданка в тело опозоренной невесты - Юлий Люцифер

— Кто?

— Не знаю. Но проход есть. И она хочет, чтобы мы не стояли напротив него.

Он едва заметно сместил нас на шаг левее. Как будто просто менял угол разговора. И именно в этот момент у северной стены что-то мелькнуло — тонкий серебряный отблеск, как от скрытого клинка или знака.

— Тарвис, — сказал Каэлин, не повышая голоса.

Старик, стоявший у колонны, сразу уловил.

— Северная стена, — добавил Каэлин тем же тоном.

Тарвис даже не повернул головы. Только через секунду я увидела, как двое его людей плавно меняют позиции, пересекая зал будто случайно. Всё выглядело как часть вечера. Но теперь я уже знала: внутри бала идёт другой танец.

Эхо голоса вернулось снова.

Слабее. Но яснее.

Я не хотела бежать. Я хотела доказать.

У меня внутри сжалось что-то болезненное. Не страх. Горечь.

— Она не была слабой, — сказала я тихо.

— Я уже это понял, — ответил Каэлин.

— Нет. Вы не поняли. Она не хотела сбежать от свадьбы. Она хотела что-то доказать. Поэтому пошла в галерею.

Он медленно повернул ко мне голову.

— Ты уверена?

— Это не мысль. Это её. Оттуда.

Музыка сменилась снова. Люди вокруг двигались, улыбались, говорили шёпотом, а у меня было странное ощущение, будто я стою одновременно в двух залах. В этом — полном света. И в другом — пустом, ночном, где Элинария в последний раз пыталась докричаться хоть до кого-то.

— Что именно она хотела доказать? — спросил Каэлин.

Я закрыла глаза на секунду. И сразу пришло.

Не словами. Картиной.

Тёмная галерея. Холодное стекло окна. В руке письмо. Чужой мужской силуэт в конце коридора. И упрямая, почти отчаянная мысль:если принесу это ему, он хотя бы узнает, что я не шлюха и не дура.

Я резко открыла глаза.

— Вам, — выдохнула я. — Она несла что-то вам. Или хотела показать именно вам. Не матери. Не Мирэне. Вам.

Он застыл.

— Мне?

— Да. Чтобы вы увидели правду до свадьбы.

Вот это, кажется, ударило по нему сильнее, чем всё предыдущее. Потому что на секунду его лицо перестало быть камнем. Нет, не размякло. Но в нём мелькнуло то, что он обычно душил мгновенно: вина.

— Я не пришёл, — сказал он очень тихо.

Я смотрела на него и уже знала: это тоже новая правда. Он привык не верить. И, значит, в ту ночь, даже получи он намёк, он, возможно, не пошёл бы. Или пошёл бы слишком поздно. И это теперь тоже ляжет между нами.

— Вы не знали, — сказала я.

— Это не облегчает ей смерть.

Нет. Не облегчает.

Но я не успела ничего ответить.

Потому что у северной стены вдруг раздался звон разбитого стекла.

Люди вскрикнули. Музыка оборвалась. Один из «слуг» уронил поднос, а второй уже выхватил короткий клинок из рукава. Тарвис успел перехватить его на полпути к ближайшей женщине. В зале мгновенно начался хаос.

— Никому не выходить! — рявкнул Каэлин так, что голос перекрыл крики.

И, что удивительно, ему подчинились. Не все сразу, но страх рода перед этим голосом был глубже паники.

Я увидела главное: у разбитого зеркала открылась щель, и в неё уже пыталась проскользнуть фигура в тёмном. Не нападавший. Уходящий.

— Там! — крикнула я.

Каэлин отпустил мою руку только на секунду — чтобы выхватить кинжал у обезоруженного слуги и метнуть его в сторону прохода. Не в человека. В створку. Лезвие ударило в дерево, дверь дёрнулась и заклинила полузакрытой. Фигура застряла на миг.

Этого хватило.

Тарвис с двумя людьми добрался туда первым.

В зале кричали. Дамы жались к стенам. Кто-то плакал. Мирэна, наоборот, двигалась неожиданно быстро — не прочь от хаоса, а к центру. К серебряной чаше у колонны. Она схватила её и швырнула на пол.

— Замкнуть круг! — крикнула она. — Всем из ветвей — в центр! Немедленно!

Это звучало безумно. Но сработало. То ли на голосе, то ли на древнем ужасе, который такие семьи впитывают поколениями. Люди начали сбиваться ближе к центру зала, сами того не понимая.

А я стояла и чувствовала, как голос Элинарии становится сильнее.

Не потому, что ей легче. Потому, что зал трещал по швам.

Под полом. Она спрятала не там, где думали. Под полом.

Я резко вдохнула.

— Кто? — прошептала я.

И ответ пришёл сразу.

Аделис.

Я посмотрела вниз.

Пол под центральной мозаикой — там, где должен был начаться танец, — был старым. И одна плитка у самого внутреннего круга отличалась цветом едва заметно. Как если бы её поднимали и ставили обратно уже позже.

— Каэлин! — крикнула я. — В центре! Под мозаикой!

Он обернулся сразу. Увидел моё лицо — и даже не спросил, откуда знаю. Просто пересёк зал, схватил ближайший тяжёлый канделябр и ударил по нужной плитке.

Камень треснул.

Под ним оказалась полость.

А в ней — плоский металлический футляр.

Зал замер даже сквозь хаос. Будто сам дом на секунду затаил дыхание.

Каэлин поднял футляр. Он был холодный, тяжёлый, с тем же узором переплетённых ветвей, что и на браслете слуг клятвы. Но по краям шёл ещё один знак — тонкая двойная линия, как на схеме парного узла.

— Это и есть настоящий реестр? — спросил Тарвис, подходя ближе.

— Или то, что от него осталось, — ответила Мирэна.

Я смотрела на футляр и чувствовала: да. Это оно. То, что Аделис не доверила ни башне, ни часовне. То, что должно было пережить и Севейну, и Элинарию, и, возможно, дожидалось именно того момента, когда узел снова сложится неправильно.

Голос внутри стал ещё яснее. Уже не эхом. Почти шёпотом у самого уха.

Теперь он увидит.

Я закусила губу.

— Она всё это время хотела не спасти себя, — сказала я тихо, глядя на футляр. — Хотела, чтобы правда дошла до вас.

Каэлин держал металл двумя руками, и на секунду мне