Попаданка в тело опозоренной невесты - Юлий Люцифер

Пришла она сама.

Глава 23. Когда муж становится щитом

Свет не ослепил.

Он прошёл сквозь меня.

И в ту же секунду я перестала стоять только в брачной комнате северного крыла. Камень под ногами остался, рука Каэлина — тоже, но поверх этого наложилась другая реальность. Не видение, не обрывок чужой памяти. Встреча.

Элинария стояла напротив меня так ясно, будто никогда не умирала.

Та же тонкая фигура. Те же светлые волосы. То же лицо, которое я видела в зеркале с первого дня. Только здесь в нём не было того затравленного выражения, с которым она просыпалась во мне. Здесь она была другой. Уставшей. Печальной. И очень прямой.

— Наконец, — сказала она тихо.

У меня перехватило дыхание.

— Ты…

— Да. — Она грустно улыбнулась. — Похоже, мы всё-таки встретились раньше, чем одна из нас окончательно сойдёт с ума.

Я не знала, что чувствую сильнее — страх, жалость или странное облегчение. Потому что все эти дни я жила в её теле, шла по её следам, слышала её голос у себя под сердцем, и всё равно часть меня до последнего боялась, что это всего лишь игра клятвы. Но нет. Она была. Реальная. Настоящая. Раздавленная, но не уничтоженная.

— Ты мертва? — спросила я шёпотом.

Элинария на секунду прикрыла глаза.

— Почти. Не так, как думают они. И не так, как думаешь ты. Я застряла в моменте между. Когда тело ещё живо для клятвы, но прежнюю хозяйку уже вытолкнули на край.

У меня по спине пошёл холод.

— Кто?

— Сначала страх. Потом настойка. Потом их руки. Потом галерея. Потом печать. Всё сразу. Они не убили меня клинком. Они сделали хуже — приготовили меня быть пустой.

Эти слова ударили сильнее, чем любое письмо.

— Эйрин?

— Не только. — Она посмотрела куда-то вбок, будто сквозь камень комнаты. — Он всегда был центром воли. Но рядом были те, кто верил в клятву сильнее, чем в людей. Те, кто мог смотреть на женщину и видеть в ней только линию крови. Те, кто готовил меня быть удобной. Я сопротивлялась дольше, чем им хотелось. Но не настолько долго, чтобы успеть всё сломать сама.

— Зачем ты шла в галерею?

Её лицо дрогнуло.

— Потому что у меня было письмо. Не то, которое мне подбросили, а другое. Настоящее. Я думала, если покажу его Каэлину до свадьбы, он хотя бы узнает, что меня ведут не как невесту, а как жертву. — Она усмехнулась безрадостно. — Я слишком поздно поняла, что в доме, где мужчины привыкли не верить, правда должна быть не просто сказана. Её нужно вбить им в руки.

Я резко вспомнила его лицо, когда он услышал, что она несла что-то ему. Ту короткую, тяжёлую вину, от которой он даже не пытался защититься.

— Ты всё ещё хочешь, чтобы он знал? — спросила я.

— Уже знает, — тихо ответила она. — И это важнее, чем я надеялась.

Вокруг нас дрожал свет. Не ярко. Глубоко. И я вдруг поняла, что держусь за Каэлина не только в комнате. Даже здесь, на этом странном пересечении памяти и отклика, я чувствую его руку как якорь. Живой. Настоящий. Упрямый.

Элинария тоже это почувствовала. Посмотрела на наши сцепленные ладони и очень внимательно перевела взгляд на меня.

— Ты не должна отпускать его, — сказала она.

— Я уже слышала похожее от Аделис.

— Аделис знала схему. Я знаю дом. Это не одно и то же. Схема говорит о парном узле. Дом же будет бить по вам иначе — через вину, через долг, через страх за других. Он попробует заставить его отступить не от тебя, а ради тебя.

Я резко подняла голову.

— Что это значит?

— Это значит, что Каэлин воспитан быть щитом не для женщины, а для рода. И если кто-то убедит его, что единственный способ спасти тебя — это отдать тебя клятве отдельно, он пойдёт на это даже ненавидя себя.

У меня внутри всё похолодело.

Потому что это было слишком похоже на него. На того, каким он был ещё совсем недавно. И, возможно, каким оставался в самой глубине — человеком, который привык не верить себе, но привык брать удар на себя, если так надо дому.

— Тогда я не дам ему решить за меня, — сказала я.

Элинария чуть улыбнулась.

— Вот поэтому ты и здесь.

Свет вокруг нас дрогнул сильнее. Я почувствовала, как где-то далеко, сквозь эту встречу, меня зовут. Каэлин. Не голосом. Присутствием. Удерживает. Не отпускает. И от этого внутри вдруг стало так больно и тепло одновременно, что захотелось зажмуриться.

— Я не хотела, чтобы всё досталось тебе так, — сказала Элинария тихо. — Это моё тело. Моя кровь. Моя семья. Мой позор. Но жить дальше с этим почему-то приходится тебе.

— Теперь это уже и моё, — ответила я. — Я злюсь на тебя за это. И жалею тебя за это. И не знаю, что из этого сильнее.

Она кивнула с такой усталой честностью, что у меня сжалось сердце.

— Это справедливо. Я бы на твоём месте, наверное, тоже злилась.

— Ты хочешь вернуться? — спросила я.

Вот теперь она замолчала дольше. Потом очень тихо сказала:

— Я не знаю, можно ли. И не знаю, нужно ли. Я слишком долго была в этом доме тенью ещё до того, как стала ею буквально. Но одно я знаю точно: если ты останешься, не дай им назвать это моё спасение. Это должно стать их концом.

Эти слова легли в меня тяжело и правильно.

— Тогда помоги мне.

— Чем?

— Тем, чего не хватает мне. Тем, что ты знаешь о людях. О комнатах. О том, кто в семейном кругу лжёт так, что кажется полезным.

Элинария закрыла глаза на секунду. Потом сказала:

— Мирэна боится не только клятвы. Она боится женщину, которая стоит за ней. Настоящую хозяйку