Попаданка в тело опозоренной невесты - Юлий Люцифер

— Сердце северного пламени — не ритуальный зал. Это не место, где вы просто повторяете слова. Это живой источник рода. Он закрепит только ту форму, которая уже есть между вами. Если между вами долг — будет долг. Если страх — будет страх. Если один из вас считает другого обязанностью, источник усилит клетку. Если же между вами уже возникла связь вне дома, тогда клятва дома потеряет право первенства.

У меня пересохло во рту.

— То есть всё зависит не от схемы, а от нас, — сказала я.

— От вас — и от того, хватит ли вам смелости не соврать друг другу в последний момент, — ответила Ровена.

Тарвис тихо буркнул от двери:

— Ненавижу, когда магия начинает говорить как старая тётка с жизненными уроками.

— А я ненавижу, когда мужчины называют правила мира тёткиными уроками только потому, что их нельзя зарубить мечом, — спокойно ответила Ровена.

И, к моему ужасу, даже в этом она была права.

Я посмотрела на Каэлина.

Он стоял в полоборота ко мне, раненое плечо напряжено, пальцы на краю стола, взгляд тёмный и слишком живой.

— Тогда скажем правду сейчас, — произнесла я.

Ровена чуть отступила. Мирэна молчала. Даже Тарвис не влез.

Комната вдруг стала тесной, как ловушка, и одновременно — пустой, будто в ней остались только мы двое и источник под замком, который ждёт, какой формы мы сами себя признаем.

— Хорошо, — сказал Каэлин.

И я поняла: вот сейчас начнётся не просто спуск к сердцу северного пламени.

Сейчас начнётся то, ради чего дом пытался сломать столько женщин до нас.

Потому что проще всего управлять теми, кто никогда не говорит правду о своих чувствах вслух.

Глава 25. Правда, за которую убивают

В комнате стало так тихо, что я слышала, как потрескивает фитиль в дальней лампе.

Ни Ровена, ни Мирэна, ни Тарвис больше не говорили. Даже дом под ногами будто затаился. Словно старый источник действительно ждал не схемы, не печати и не очередного приказа хозяина рода, а именно этого — что двое наконец перестанут прикрываться долгом, злостью и красивой жертвенностью.

Каэлин смотрел на меня прямо.

Не как лорд. Не как раненый мужчина, которому приходится держать лицо перед старшими ветвями. Не как человек, загнанный в клятву. Просто как тот, кто уже понял: если сейчас соврать, потом это ударит глубже любого клинка.

— Начинайте, — тихо сказала Ровена.

— Лучше вы замолчите, — не глядя на неё, ответил Каэлин.

И только потом снова перевёл взгляд на меня.

— Ты хочешь правду? Хорошо. — Голос у него был ровным, но под этой ровностью уже шло напряжение. — Я не хотел этот брак. С самого начала. Не потому, что знал всё, а потому, что чувствовал — меня снова используют как часть старого плана. Потом случился скандал, и я решил, что получил именно ту жену, которую мне подсунули: слабую, сломанную или лживую. Я злился. На тебя. На дом. На отца. На себя — больше всего. И да, я смотрел на тебя как на проблему, которую нужно удержать под контролем.

Я молчала.

Потому что это было больно слушать и всё равно правильно.

Он продолжил:

— Потом ты начала говорить так, как не говорила бы женщина, выросшая в этом доме. Смотреть так, как не смотрят люди, уже согласившиеся быть жертвой. Спорить со мной. Лезть туда, куда безопаснее было не лезть. И каждый раз, когда я хотел снова назвать тебя просто частью чужой интриги, ты делала это невозможным. — Он коротко выдохнул. — А потом был мост. И я понял, что между мыслью и действием у меня уже нет зазора, когда речь идёт о тебе.

У меня пересохло в горле.

— Потому что клятва? — спросила я.

Он ответил сразу:

— Нет. Или не только она. Я не знаю, когда именно это началось. Но на мосту я не думал про печать, дом или силу. Я просто увидел, что он целится в тебя, и встал раньше, чем успел решить, разумно ли это.

Ровена очень тихо произнесла у стены:

— Хорошо.

Я даже не посмотрела на неё.

Потому что внутри уже слишком сильно билось другое. То, что я сама должна была сказать.

— Теперь я, — сказала я.

Каэлин кивнул.

Я вдохнула медленно, потому что иначе бы не справилась.

— Когда я очнулась в теле Элинарии, я сначала боялась только одного: что меня заставят жить её жизнь, не спрашивая, хочу ли я вообще в этом мире быть. Потом я увидела вас — холодного, злого, уверенного, что я либо дрянь, либо ошибка. И решила, что буду бороться в первую очередь против вас. Потому что вы были ближайшей стеной. Самой опасной. Самой живой. — Я усмехнулась без радости. — А потом оказалось, что стена думает. Слушает. Ошибается. И всё равно возвращается ко мне, даже когда проще было бы оставить одну.

Он не шевельнулся. Но я увидела, как в глазах стало темнее.

— Я долго не хотела верить тому, что возникает между нами, — продолжила я. — Потому что слишком удобно было бы объяснить всё печатью. Слишком унизительно — признать, что меня тянет к мужчине, который в первый день смотрел на меня как на грязный долг. И ещё страшнее — что этот мужчина может оказаться не тем, кого мне навязал дом, а тем, кого я сама однажды выберу. — Я подняла подбородок. — Но на мосту, когда вы заслонили меня собой, я поняла: даже если клятва и давит, она не могла выдумать за меня тот страх, который я почувствовала, когда вы качнулись в седле. Не могла. Это было моё.

Тишина после этих слов стала почти болезненной.

Каэлин сделал шаг ближе.

Совсем один.

— Значит, ты всё-таки боишься за меня, — тихо сказал он.

— Не льстите себе. Очень боюсь.

Уголок его рта дёрнулся. На секунду. Но в этой секунде было столько живого, что у меня внутри всё сжалось ещё сильнее.

Ровена медленно выдохнула.

— Этого достаточно,