Попаданка в тело опозоренной невесты - Юлий Люцифер

Я нахмурилась.

— Что за женщину?

— Я не видела её лица. Только руку. Старую. В кольцах. И голос, который однажды услышала за ширмой в совете. Все говорили с ней очень тихо. Даже Эйрин. Даже Сорен. Я думала, это чья-то тётка из дальней ветви, но теперь понимаю — нет. Это та, кто пережила слишком многое и всё равно осталась при печати.

У меня внутри всё резко сжалось.

Не Эйрин. Не Мирэна. Не Сорен.

Ещё одна фигура.

Женщина.

Именно поэтому план всё время уводил нас не только в мужскую власть, но и в женские комнаты, часовни, башни, тайники невест. Потому что центр старого круга, возможно, вообще сидел не на совете лордов. А в тени, где женщины сами становились хранительницами механизма, который их же и перемалывал.

— Ты знаешь имя? — быстро спросила я.

— Нет. Но знаю, где она появлялась. В старой тёплой галерее за зимним садом. Туда не пускали никого младше дома. И ещё… — Элинария помедлила, будто слушая что-то издали. — Она носит запах горькой розы и ладана. Если почувствуешь его в северном крыле, значит, рядом тот, кого вы ещё не назвали.

Свет начал слабеть.

Я почувствовала это сразу и шагнула к ней инстинктивно.

— Подожди.

— Нет времени.

— Я ещё не спросила главное.

Она посмотрела прямо.

— Что?

— Если я останусь… если мы с ним закрепим узел… ты исчезнешь?

Элинария долго молчала. Потом честно сказала:

— Возможно. Или стану тише. Или уйду совсем. Я не знаю. У Аделис не успели спросить, что бывает с теми, кто стоит внутри такой формы. Но если тебе нужен мой ответ как женщины, а не как следа в клятве… — она медленно выдохнула, — лучше исчезнуть, чем снова жить в этом доме наполовину.

Я не успела ничего сказать.

Потому что в этот момент её лицо дрогнуло, как отражение в воде.

— Скажи ему, — быстро произнесла она. — Он не должен снова решать, жертвуя тобой за твоей спиной. Если будет выбирать — только при тебе. И ещё… — её голос стал уже совсем тихим. — Когда он становится щитом, не забывай, что щиты тоже ломаются.

Свет ударил ещё раз.

И мир вернулся.

Я снова была в брачной комнате.

Полыхала мозаика. Каэлин стоял напротив, не отпуская моей руки. Его лицо было бледным, напряжённым, почти жёстким от усилия. Тарвис уже рвался внутрь, но Мирэна не давала ему пересечь внутренний круг.

— Она пришла в себя! — резко сказала Мирэна, увидев мой взгляд.

— Я и не уходила, — выдохнула я.

Голос дрожал. Не от слабости. От слишком большого количества правды, которую только что пришлось вместить в себя разом.

— Что было? — спросил Каэлин.

Я посмотрела на него и вдруг очень ясно поняла: если сейчас снова начать дозировать истину, всё повторится. Он снова решит что-то за меня. Из долга. Из вины. Из привычки спасать. И Элинария только что предупредила именно об этом.

— Она была здесь, — сказала я. — Не видение. Элинария. Я говорила с ней.

Тишина стала натянутой.

Каэлин не отпустил руки.

— Что она сказала?

— Многое. Но главное — вы не должны больше ничего решать за моей спиной. Ни ради дома. Ни ради меня. Ни из чувства вины.

Он смотрел слишком внимательно. Слишком прямо.

— Она думает, что я способен на это?

— Она знает, что вы способны на это.

Вот так. Без украшений.

Он отвёл взгляд первым. На секунду. Потом снова посмотрел на меня.

— Возможно, — сказал он тихо. — И ты права, что говоришь это сейчас.

Не оправдание. Не спор. Признание.

Это было страшно и важно одновременно.

— Ещё она сказала, что в семейном кругу есть женщина, которую мы ещё не назвали, — продолжила я. — Не Мирэна. Старше. Настоящая хозяйка части старого круга. Даже Эйрин говорил с ней тихо.

Мирэна резко побледнела.

— Нет…

Мы все повернулись к ней.

— Кто? — спросил Тарвис.

Она сделала шаг назад. Потом ещё один.

— Если это та, о ком я думаю… — Голос у неё впервые за всё время по-настоящему дрогнул. — Тогда вы всё это время искали не просто хранителей и лордов. Вы искали мою бабку.

Повисла тишина.

— Бабку? — переспросил Каэлин.

— Леди Ровена Вердэн, — выдохнула Мирэна. — Официально — старая больная родственница, которая давно не выходит из тёплого крыла. Неофициально… — она сглотнула, — она знала старые печати лучше моей матери. И всегда говорила, что женщины в нашем роду нужны дому не меньше, чем мужчины, просто мужчин зовут хозяевами, а женщин — хранительницами.

У меня по спине пошёл холод.

Вот почему всё было так сложно и грязно. Потому что внутри механизма сидели не только мужчины, считающие женщин функцией, но и женщины, которые выживали внутри этой схемы так долго, что сами начинали защищать её как единственную форму власти, какую им вообще оставили.

— Где она сейчас? — спросила я.

Мирэна закрыла глаза на секунду.

— В тёплой галерее за зимним садом.

Точно.

Горькая роза и ладан.

Северный запах старой женщины при власти.

Каэлин сжал мою руку сильнее.

— Значит, следующим шагом идём к ней.

— Нет, — резко сказала Мирэна. — Если это правда, она уже знает, что вы близко. И просто так в комнату вас не пустит. У неё может быть последняя внутренняя печать. Та, что открывает полный реестр и позволяет перехватить отклик.

— Тогда тем более пойдём, — холодно ответил он.

Я почувствовала под кожей новый толчок от знака. Слабый, но настойчивый.

И сразу поняла.

— Не сейчас.

Все посмотрели на меня.

— Почему? — спросил Каэлин.

— Потому что узел ещё не отпустил. Если мы сейчас рванём в галерею, нас поведёт не решение, а отклик. Она этого и ждёт.

— Тогда что?

Я перевела взгляд на стол с реестром. На