Попаданка для инквизитора, Или Ты связался не с той ведьмой! - Ася Туманова

сталь. — Да, под крышей твоего дома мы выглядели всего лишь как хозяйская дочь и простая прислуга, но за его стенами становились теми, кто спасает жизни. Я укрывала нуждающихся, снабжала их деньгами на дорогу, чистыми документами и легендой. Ты умело прятала их магию, гасила их дары так, что «одарённые» проходили досмотры незамеченными и садились на корабли, как самые обычные люди. Уже за морем, в безопасности, их искра возгоралась вновь. Твоё умение, твоя магия — они уникальны. Ни до, ни после мне не встречался никто владеющий подобным даром. Сотни обязаны тебе свободой и самим своим существованием. Нам обеим. Мы были не просто подругами — мы были оружием одного боя, двумя половинами единого выбора.

Я сглотнула.

Мелькнула картинка: руки, сложенные в замок, свет чужой магии, вплетающийся в мою кожу, бегущий по венам, растворяющийся во мне, но не гаснущий. Слёзы благодарности на чужих лицах. И… чёрт, сердце ёкнуло.

Это были не мои воспоминания, но всё же… МОИ!

— А потом?.. — выдавила я.

Рианнон отвела взгляд.

— Потом на тебя донесли. Был допрос и обряд выявления ведьмы. После него ты изменилась. Вела себя так, словно бы не узнавала меня или перестала доверять нам. Будто бы кто-то забрал часть твоей души, твою силу и память.

Я хмыкнула.

А эта Киария была той ещё штучкой! Ловко придуманно: наворотить дел и улизнуть из-под носа инквизиции оставив меня разгребать всё это дерьмо. Ну уж нет, я на такое не подписывалась!

— Нуууу… — философски протянула я, пятясь к «дверям», — Амнезия — вещь серьезная. Тут уж ничего не попишешь. Вот всё, что я сейчас умею.

Я щелканула пальцами. Светлячок радостно вспыхнул на моей ладони.

— Сама видишь: толку от меня теперь никакого, так что... — я потушила огонёк и, наморщив лоб, скороговоркой выдала все известные мне лозунги, — Да здравствует революция! Но пасаран! Ни шагу назад! Короче… удачи вам. А я, пожалуй, пошла….

У Рианны аж глаз задергался.

— Куда?!

— К мужу. Там от меня будет куда больше проку. Успокою благоверного, пока он пол леса не сжёг… Ээээ… не подскажешь, а где тут выход?

— Подожди! Ты не можешь просто так взять и уйти! Находиться рядом с Инквизитором опасно. Это игры с огнём. Ты же сама видела: он не человек — чудовище.

Отчего-то мне стало так обидно за Дрейкора, что прямо-таки руки зачесались отвесить ей хорошенького тумака.

— Значит он, получается, чудовище, а вы все «рыцари в белых доспехах»?! Вы себя героями считаете? А как же его мать? Вероломно убить невинную женщину и покушаться на жизнь четырехлетнего ребёнка — только конченные отморозки способны на такое! Вы называете себя добром, но поступаете хуже, чем инквизиторы.

Моя шпилька достигла цели: непрошибаемая Рианнон побелела так, словно её в отбеливателе выстирали. А когда наконец заговорила, голос её был уже не железом — пеплом:

— Это ложь…

— Да что ты?! — я сжала кулаки. — Ну конечно же! Очень удобная побасёнка: мы — белые и пушистые, а он — палач. Так? Только вот Дрейкор самолично рассказал мне о вашем преступлении. И он не врал! Я ему верю. Он был там и видел на что способно Сопротивление!

— Это — ложь! — повторила она и подняла на меня глаза. В них стояла такая боль, которая обычно живёт очень долго, годами врастая в душу и в кости. — Я тоже там была… И я помню запах горелого шёлка. И вопли людей, перекрываемые гулом пламени. И то, как дым режет горло, когда сама пытаешься не закричать.

Я застыла. Пещера на миг сузилась до круга света между нами.

— Говори! — сказала я. Получилось резче, чем хотелось.

Рианнон глубоко вдохнула (медленно, как ныряльщица перед заходом в ледяную воду) и заговорила тихо, но слова были остры, как иглы.

Мята и яблоки с корицей

Уйти мне, разумеется, не позволили.

Не вышло ни в первый день, ни во второй, ни в третий…

Жилось, правда, неплохо: ну по меркам подземелья, естественно. Ри (так здесь называли Рианнон) проявляла образцовое гостеприимство: улыбки, забота, сносная еда…

Атаманша даже собственную «келью» отдала в моё личное пользование:

«Обживайся, будь как дома!»

Легко сказать!

Домом эту нору могла назвать разве что престарелая землеройка…

Я тосковала по теплому солнцу, по воздуху, который не пах пылью и тушёной репой, но больше всего по ясному, голубому небу. Вечный полумрак пещеры изрядно давил на психику.

Но стоило лишь заикнуться о прогулке на поверхность и на меня смотрели так, будто я предложила устроить пикник на виселице.

Зато, в виде компенсации за принудительный «отдых», Ри усиленно принялась развлекать меня разговорами и воспоминаниями о прошлом. Складывалось впечатление, что липовая горничная всё же испытывала некоторую вину, за то что столько времени водила за нос свою «амнезийную» подружку.

В иной ситуации я бы, пожалуй, даже оценила её словоохотливость: сведения, которыми она делилась, были чертовски полезны для поддержания моей легенды и при этом весьма занимательны. Но я ловила себя на том, что слушаю вполуха. Мысли то и дело возвращались к рассказу о матери Дрейкора. Эта история засела в голове, как заноза, не давая сосредоточиться ни на еде, ни на разговорах, ни на плане побега.

Бедняга Дрейкор!

Топливом для терзающей его ненависти служила страшная, преступная лож.

Как же мне хотелось поделиться с ним тем, о чем я узнала!

— Ри, позволь мне вернуться к мужу, — то и дело уговаривала я бунтарку, — Я должна открыть ему правду. Когда он узнает, он поймёт, что магия — не априори зло.

Но Рианнон оставалась несгибаемой, как стальная арматура:

— Поймёт? — фыркала она. — Да с чего ты вообще взяла, что он тебе поверит?! Этот человек вырос на крови и страхе. Он — истинный сын своего отца, Киария. На его совести слишком много поломанных судеб. Забудь об этом. Это не просто глупо — это самоубийственно!

За этими препираниями минула неделя. Однажды утром я проснулась от того, что кто-то осторожно дотронулся до моего плеча.

— Вставай, Киария, — голос Рианнон вибрировал от едва сдерживаемых эмоций, — Она только что прибыла и ждёт тебя!

— Кто? — непонимающе пискнула я продирая глаза.

— Пойдем! Скоро сама всё узнаешь.

* * *

Лагерь жил своей жизнью.

Люди, мужчины и женщины, старики и дети, лежали на застеленных звериными шкурами матрасах, сидели у палаток и каменных ниш, сновали туда-сюда, как муравьи в муравейнике. Кто-то чинил оружие, кто-то помешивал в котле подозрительно пахнущую бурду, кто-то тихо шептал молитвы.

Одежда у них была