48 минут. Пепел - Виктория Юрьевна Побединская

– Нет, – пытаюсь вымолвить я. – Мы не совсем… Мы просто…

Но тетка Арта уже исчезла в кухне. Я стреляю взглядом в сторону Ника, но его эта ситуация, кажется, забавляет.

– Арт, – шепотом кричу я, – что ты устроил?

Кавано пожимает плечами.

– Все лучше, чем быть одинокой и незамужней, – подмигивает он. – Моя тетя – строгая католичка.

И тут я понимаю, что лучше бы не отнекивалась от Ника.

– О боже! – Я закрываю лицо руками. Лучше б я не отнекивалась от Ника, потому что теперь выгляжу еще хуже. – Мало того, что заявилась без приглашения в чужой дом! Так еще и в компании двух парней! Представляешь, что она подумает?

Фигурки девы Марии глядят на меня со стен с упреком.

Артур уже не сдерживает смеха. Лишь секунду на его лице мелькает тень раскаяния, но ее тут же смывает широкой улыбкой. Еще никогда я не испытывала такого сильного желания кого-нибудь прибить.

– Да я готова со стыда…

– Не лобызайтесь перед распятием, а на остальное я готова закрыть глаза, – хрипит Зия, бесшумно приблизившись, так что от неожиданности я подпрыгиваю. Ник хмыкает. Прислонившись к косяку и скрестив на груди руки, он молча наблюдает за нами, но происходящее его явно ни грамма не заботит. – А стыдно тебе должно быть за прическу твоего парня.

Выражение лица Ника резко меняется.

– Чего он у тебя как пастушья собака?

Я не сдерживаю улыбки. Вся моя неловкость от пребывания в этом доме странным образом испаряется. Оказывается, в эту игру можно играть вдвоем.

– А он не хочет, – жалуюсь я.

– Что значит «не хочет»? – возмущенно спрашивает хозяйка, начиная нравиться мне все больше и больше. Шаркая по полу, она подходит к Нику, жестом велит наклониться и, прищуриваясь, отодвигает за плечи на расстояние вытянутой руки, чтобы рассмотреть. – Не было еще в моей жизни мужика, который бы отказался делать то, что я сказала. Идем, заодно расскажешь, как жил. – И кивком указывает шагать следом. Ник ошарашенно озирается по сторонам в поисках поддержки, но бесполезно. Я незаметно машу ему рукой. – Только не трогайте мои финики! – кричит напоследок женщина, пальцем указывая в направлении крошечной кухни в углу общей комнаты, отделенной от коридора и гостиной лишь парой стульев. – Эти колонии настолько обнаглели, что подняли цену на полтора фунта. С конца прошлого года в лавку не захожу. Артур, ты помнишь Гленна? Помер, зараза. Теперь там заправляет его сын, такой же скряга.

– Я завтра куплю, – уверенно заявляет Арт. Что стало с уговором о том, что вечером мы возвращаемся, я благоразумно не спрашиваю. Вместо этого осторожно заглядываю в приоткрытую дверь ванной. Ник сидит на трехногой табуретке. Зия у выдвинутого ящика, полного всякого хлама, то ли бурчит, то ли напевает что-то, хрипло, немелодично. Кажется, я наконец ухватываю, что роднит эту женщину с Артом, и чем дольше наблюдаю, тем больше убеждаюсь в собственной правоте. Они оба плюют в лицо чужому мнению, словно говоря: вот он я, и ничто не заставит меня вести себя так, как вам хочется.

Я так глубоко ухожу в собственные мысли, что не замечаю, когда гроза этого дома поворачивается в мою сторону.

– А что насчет тебя, девочка? – спрашивает она, и я тут же прячусь обратно в гостиную. – Нико уже сделал предложение?

Ее слова вызывают у меня самую нелепую в мире улыбку. Артур же просто захлебывается от восторга. Мда, членов семьи Кавано тактичными точно не назовешь.

– Нет, тетя Клара, – отвечаю я. – У нас с этим так же сложно… как со стрижкой.

Она тихо ругается по-итальянски – удивительно, но Ник даже что-то ей отвечает, а потом я слышу, как она отвешивает ему подзатыльник. Уверена, после такой взбучки у кого угодно пропадет желание не только жениться, но и связываться с женщинами вовсе.

– Как он ее понимает? Знает итальянский? – спрашиваю я Артура, с интересом рассматривая старую мебель, потертые ковры и подсыхающие цветы в горшках. Вдоль стен, на подставках, стоят фигурки слонов. Я подхожу ближе.

– О, только ругательства, – отвечает Арт. – Его папаша был так себе родителем, так что мы много времени проводили здесь или в общине.

Я хочу спросить Арта про его родных, но не вижу среди вещей никаких упоминаний о них. Даже на каминной полке – слоны, слоны, слоны. Каменные, деревянные, фарфоровые. От крошечных, не больше ногтя на мизинце, до размером с кошку. Я беру одного в руки и замечаю позади единственное фото – маленького Артура, его голова обмотана бинтами, но улыбка так же широка, как и обычно, – и стоящую рядом с недовольным видом более молодую версию Клары.

– Твоя тетя клевая, – говорю я, улыбаясь, и на секунду мне становится стыдно перед ней за ту ложь, что мы, пусть и не по своей воле, разыгрываем. Из ванной доносятся звуки работающих ножниц. – А она правда стричь умеет?

– Еще бы. Кто, по-твоему, стриг меня в детстве?

Против этого и правда сложно что-то возразить.

Арт сбегает на кухню, тут же принимаясь греметь холодильником. Я остаюсь одна и, не зная, чем себя занять, пока жду парней, беру со столика прошлогодний журнал, уповая на то, что со стороны мой интерес к чтению выглядит вполне естественно. Только прочесть его, не разорвав, невозможно – все страницы склеились. Примерно час спустя я поднимаю взгляд на звук отворившейся двери.

– Глянь на него. Хоть на человека стал похож.

Я вхожу в ванную и застываю на месте. От густой шевелюры Ника осталась примерно половина. Волосы на макушке почти не потеряли длины, а затылок и виски пострижены коротко, открывая шею. Выглядит он настолько непривычно аккуратным, что я мнусь возле входа, не зная, что сказать и вообще стоит ли открывать рот.

Собрав в одну руку расчески и ножницы, Зия протискивается мимо, заталкивая меня внутрь ванной, крошечной и тесной. Настолько тесной, что Ник мог бы спокойно коснуться руками стенок. Единственное место, где можно встать, – между его разведенных коленей. Мое лицо тут же обдает жаром. Хотя и то, что ему пришлось выслушивать выговор в роли «моего парня», уже само по себе неловко. Чтобы занять руки, я тяну за тесемки и смахиваю волосы с пелерины, не менее цветастой, чем все в гостиной. Ник отряхивается. Наклоняется, оглядывая нового себя в потемневшем зеркале над расколотой раковиной.

– Я подумал, что, пока мы здесь, я бы