48 минут. Пепел - Виктория Юрьевна Побединская

смог помочь тебе с Эхо, – вдруг говорит он, проводя пару раз рукой вверх-вниз по непривычно коротким волосам на затылке. Я приподнимаю брови, ожидая объяснений, но тут снова распахивается дверь.

– Нравится?

Я киваю, неловко улыбаясь, и, сама того не замечая, принимаюсь нервно гладить Ника по голове, но жест этот больше похожит на то, как за ухом чешут собаку. Ник перехватывает мою руку, дергает, сажая к себе на колени, и я изумленно ахаю, потому что его руки смыкаются вокруг моей талии. Щеки пылают. Сложно притворяться влюбленной в парня, к которому ты и на самом деле что-то чувствуешь, не производя при этом придурочного впечатления. Мы откровенно лажаем – хотя являемся «парой» всего час. Именно поэтому я ненавижу врать.

– Сейчас принесу постель, сами разберетесь, как будете спать. Кровать там одна.

– Grazie, Клара, – Ник умудряется раскланяться сидя, да еще и со мной сверху, – но мы ненадолго. Планировали уехать вечером.

Она возмущается:

– Артур сказал, вы останетесь. – Кажется, это утверждение, с которым бесполезно спорить.

– Нет.

– Пожалуйста, позволь ему побыть здесь еще немного, – прошу я, вспоминая светящиеся счастьем глаза Арта. Ник хмурит брови:

– Мы же договорились, значит, больше не будем это обсуждать.

– Нет, давай все же обсудим, – настаиваю я. – Всего день.

– День, говоришь? – Ник на секунду задумывается. Выражение его лица медленно меняется. И это плохой знак. – А вообще, ты права. Что ужасного случится за день?

Врет он. Сам наверняка уже что-то замыслил. Но не успеваю я и рта раскрыть, мои догадки тут же подтверждаются:

– Тогда мне тоже нужно будет уйти на какое-то время. Хочу заглянуть кое-куда.

– И куда же? – оборачиваясь к Нику, спрашиваю я – таким тоном, которого сама от себя не ожидала.

– Домой, – отвечает он. – По крайней мере туда, где раньше был мой дом.

– Нет, ты не должен этого делать!

– Ну давай, поучи меня.

Выкрашенные зеленой краской стены едва различимым эхом отражают наши препирательства.

– Скажите ему, – в поисках поддержки обращаюсь я к тете Арта. Она молча улыбается. Хоть я и не вижу глаза того, на ком сижу, но уверена, он их сейчас закатил. – Идти черт знает куда, на ночь глядя, в одиночку? – Поворачиваюсь и добавляю шепотом: – Если тебя убьют… Джесс мне этого не простит.

Ник кладет руку на грудь и, вложив в свои слова всю иронию, на которую способен, отвечает на выдохе:

– Я изо всех сил постараюсь выжить.

Мне до боли хочется дать ему по голове чем-то тяжелым – но остается лишь бессильно закрыть глаза и, пользуясь возможностью, что Зия ушла, наконец слезть с его колен.

Когда мы возвращаемся в гостиную, Ник подхватывает куртку и наклоняется зашнуровать ботинки. Я же усаживаюсь в кресло и всем видом изображаю, словно мне нет никакого дела, что он смывается, ведомый одному ему известными мотивами. Слышу: направляется ко мне. Глаза не поднимаю.

– Ты все еще хочешь, чтобы я помог?

Я откладываю журнал обратно на заваленный хламом столик.

– Тогда вставай, – произносит Ник командным тоном, и я задираю голову, чтобы видеть его лицо.

– Сейчас?

Он кивает, глядя на меня сверху вниз. Я смотрю на улицу. За окном стемнело.

– Надеюсь, ты не будешь тренировать меня так же, как Шон? – заранее уточняю я.

Ник ухмыляется:

– Что ты, я буду издеваться гораздо сильнее.

***

Когда Ник сказал, что согласен учить меня, я ожидала совсем другого. Ментальных упражнений, уроков на концентрацию внимания или длинных лекций, которыми изводила нас Рейвен. Но вместо этого мы просто идем по мощеным спящим улицам. И чем дальше отдаляемся от центра, тем меньше фонарей их освещают. В воздухе стоит запах мокрой древесины. Я прибавляю ходу, чтобы поспеть за широким мужским шагом.

Вот он, тот самый дом. Смотрит на нас безжизненной чернотой окон. На калитке болтается новый блестящий замок, совершенно неуместный на поржавевшем заборе, как будто попал сюда из другой эпохи. Наверное, Джесс, уезжая, повесил, чтобы воришки не забрались. Хотя кто позарится?

Мы заходим с черного хода. Ник, заперев замки, проходит к двери в кухню и скептически оглядывает комнату. Большая ее часть занята коробками с вещами. Прямо в центре на столе – стопка счетов и немытая посуда. Вокруг грязно, куча пыли и паутины. «По крайней мере, тут наше Эхо никто не услышит», – думаю я, присаживаясь на стул и пытаясь не обращать внимания на ощущение, что от напряжения сейчас треснут стены и крыша надо мной обвалится. Потолок первого этажа слишком низкий, угнетающий, и почему-то кажется, что таким образом дом пытается от меня избавиться, выдавить из себя.

Ник молчит. Смотрит хмуро. Я даю ему время.

– Отец считал, что я погиб как герой, видимо, – наконец произносит он, но на последних словах голос затихает. Лучше бы он ругался, разбил что-нибудь! Потому что выносить его тяжелое молчание мне уже не под силу.

Ник подходит к шкафу и достает что-то с полки. Я вижу, как его губы сжимаются, прежде чем он переводит на меня взгляд. А потом протягивает деревянную рамку, где под стеклом в лунном свете поблескивает медаль. Крест «За отличную службу». Посмертно.

– Прости, – зачем-то говорю я, не в силах посмотреть ему в глаза. Ник отмахивается.

– Тебе не за что извиняться. Не мне рассказывать, что дети не в ответе за то, что творят их отцы, – говорит он, а потом добавляет: – Отойди, – забирает из моих рук рамку и надавливает двумя руками по краям. Стекло хрустит, покрываясь паутиной трещин, и на пол сыпятся осколки. Губы Ника кривятся в усмешке. Несколько секунд он смотрит на медаль, а потом прячет ее в карман.

– Ты знаешь, что с ним произошло? – осторожно спрашиваю я, тут же краснея от собственной бестактности.

– Не выдержало сердце.

Ник снова замолкает. И когда я решаю, что на продолжение разговора не стоит надеяться, вдруг тихо добавляет:

– Джесс ездил домой, а я даже на похоронах не был. Не появлялся десять лет.

Я сжимаю руки в карманах в кулаки. С каждым разговором появляется все больше ниточек, которыми наше общее прошлое переплетается с настоящим. А ведь он понятия не имеет, что примирился с собственным отцом. Но сможет ли простить себя, если узнает, что новость о смерти сына стала причиной его гибели? Я знаю, что не смогу вытащить его из бездны самобичевания, в которую он тогда сам себя загонит. Потому и не говорю всей правды. Ник до сих пор проживает последствия давно нанесенных увечий, и я не хочу причинять новые. Не могу.

– Мы никогда не