Попала в книгу Главной злодейкой - Елена Звездная

Я стояла, обхватив себя руками за плечи, чувствуя, как горят щеки от унижения. Они все это видели. Мою слабость. Мою истерику. Мой позор.

Но отец не отвернулся. Он не посмотрел на меня с осуждением. Напротив, он шагнул вперед, закрывая меня собой от взглядов старейшин, словно щитом. И его голос прозвучал жестко, разрезая вязкую тишину:

— Это не имеет значения. Никакого.

Он обвел тяжелым взглядом притихших эльфов, задержавшись на Эмардаре.

— Вы увидели то, что хотели? Вы увидели, от чего она бежала и почему искала защиты у родной крови? А теперь прочь с дороги. Я забираю свою дочь.

И, обняв меня за плечи так бережно, словно я была сделана из хрусталя, он повел меня к выходу из этого проклятого места, и ни один эльф не посмел даже вздохнуть нам вслед.

Никто не посмел нас остановить. Эльфы Золотого Листа стояли, потрясенные и сбитые с толку. Эмардар смотрел нам вслед с ненавистью, бессильно сжимая посох.

* * *

Мы вышли из зала, и тяжелые створки дверей с глухим грохотом сомкнулись за нашими спинами, отсекая нас от судилища, от фанатичных глаз старейшин и от того унизительного видения.

Я остановилась, все еще обнимая себя за плечи, чувствуя, как ткань платья с алыми цветами липнет к коже от холодного пота. Воздух снаружи казался слишком чистым, слишком ярким после удушливой атмосферы Зала Правды.

— Лириэль, ты… — Галдор шагнул ко мне, его лицо было искажено болью. — Мне жаль. Боги, как же мне жаль, что тебе пришлось пройти через это.

Мне захотелось зарыдать. Прямо тут, на ступенях святилища. Сжаться в комок и выть от того, что теперь они знают. Знают, какой жалкой, какой беспомощной я была под весом этого дракона. Что моя «свобода» была куплена унижением и страхом.

Но тут на плечо легла тяжелая, горячая ладонь.

— А я горд, — тихо, но с такой гранитной уверенностью произнес отец, что я вздрогнула.

Подняла на него мокрые глаза. Он не отводил взгляда. В его темных глазах не было жалости, которая убила бы меня сейчас. Там была ярость — на врагов. И безмерное уважение — ко мне.

— Мне не довелось за всю свою долгую жизнь видеть никого, — продолжил он, чеканя каждое слово, чтобы слышали и братья, — кто сумел бы противостоять пробудившемуся Дракону в его истинной ипостаси собственника. Кто не сломался бы от его силы. А моя дочь сумела не только выстоять, но и оставить Дракона с носом.

Он сжал мое плечо чуть крепче.

— Я, правда, горд, Лириэль. Но отныне… клянусь памятью твоей матери, я никому не позволю предъявлять на тебя права. Ни Императорам, ни драконам, ни старейшинам. Никому и никогда!

Попыталась кивнуть, попыталась улыбнуться ему в ответ, но тело предало меня. Дрожь, которую я сдерживала все это время силой воли и злостью, накрыла лавиной. Ноги стали ватными.

Я подошла к своей лошади, схватилась за луку седла, но подтянуться не смогла. Руки просто не слушались, пальцы соскальзывали с кожи.

Отец оказался рядом мгновенно. Он не стал ничего говорить, не стал акцентировать внимание на моей слабости. Просто подхватил меня на руки, как делал это, когда я была маленькой девочкой и разбивала коленки, бегая по саду. Легко поднял меня и усадил на своего мощного вороного жеребца, а затем вскочил в седло позади.

— Держись, — шепнул он мне в макушку, обнимая одной рукой и накрывая своим плащом, позволяя почувствовать себя защищенной от всего мира.

Я откинулась на его грудь, чувствуя, как слезы все-таки катятся по щекам, впитываясь в ткань его камзола. Но здесь, в кольце отцовских рук, мне впервые за долгие дни было по-настоящему безопасно.

До самого возвращения в поместье никто не произнес ни слова. Братья ехали плотным кольцом вокруг нас, положив руки на эфесы мечей, готовые рубить любого, кто косо посмотрит в нашу сторону. А я просто дышала, позволяя ритмичному стуку копыт убаюкивать истерзанные нервы.

* * *

Следующие дни потекли, как сладкий, густой райский мед. Светлые, напоенные солнцем и покоем, они стирали из памяти мрак имперского дворца.

Я словно вернулась в детство, которое у моей героини было чудесным. Семья окружила меня такой плотной заботой, что иногда становилось трудно дышать, но это было приятное удушье — от объятий, а не от удавки.

Отец и братья соревновались в том, кто сильнее меня побалует. Моя комната превратилась в филиал сокровищницы — шелка, редкие книги, украшения тончайшей работы. А еще сладости. О, эльфийские сладости! Воздушные пирожные из цветочной пыльцы и нектара, тающие во рту засахаренные лепестки, невесомое безе, которое, кажется, делали из облаков. Я ела их, сидя на солнечных террасах, и чувствовала, как вместе со вкусом ко мне возвращается вкус к жизни.

А еще я восторженно исследовала город. Элиантар оказался не просто красивым — он был живым. Мосты, сплетенные из корней, дома, поющие на ветру, водопады, сверкающие радугами… Словно сокровищница, только не в запыленных казематах, а прямо под открытым небом.

Братья таскали меня по ярмаркам, катали на лодках по сияющим каналам, и я смеялась. Громко, искренне. Я училась быть Лириэль — не злодейкой, не жертвой, не интриганкой. Просто девушкой, у которой есть семья и дом.

В один из таких вечеров, когда закат окрасил белые шпили города в нежно-розовый цвет, мы с Йоли пришли в особенное место, о котором братья рассказывали.

Кладбище Воинов.

Оно не было похоже на людские погосты с их мрачными склепами и атмосферой тлена. Это оказался огромный парк на склоне горы, где вместо надгробий росли стройные кипарисы и плакучие ивы с серебристой листвой. Между деревьями, в мягком полумраке, парили сотни и тысячи магических огней, похожих на свечи. Огоньки не гасли от ветра, они просто висели в воздухе, освещая имена павших героев, вырезанные прямо на стволах живых деревьев.

Здесь было тихо и торжественно, но не страшно.

Я медленно шла по аллее, касаясь пальцами коры, чувствуя пульсацию жизни даже в этом месте памяти.

— Красиво, правда? — раздался тихий голос.

Я вздрогнула и обернулась.

На каменном уступе, в тени огромного дуба, сидел эльф.

Он был… удивительным. Ничего общего с теми, кого мне доводилось встречать ранее. В его чертах отсутствовала холодная, отстраненная идеальность, свойственная старейшинам. Напротив, лицо казалось живым, подвижным, с хищным разлетом бровей и едва уловимой насмешкой, затаившейся в уголках губ.

Но сильнее всего притягивали взгляд глаза. Не голубые,