Попала в книгу Главной злодейкой - Елена Звездная

Я совершенно не была в этом уверена!

Утром в день коронации Император ограничился двумя поцелуями… Непристойными, на глазах у прислуги, но лишь поцелуями. В ту ночь, когда я рыдала в его руках, он черту не перешел… если о той ситуации можно было бы так сказать.

Но…

В памяти всплыли те четыре дня беспамятства. Я проснулась в его кровати, переодетая в ночную сорочку. Он был рядом. Он был одержим. Он вел себя как собственник.

Догадка, что он вполне мог воспользоваться моим беспомощным состоянием, была логичной. В конце концов, он мужчина, он дракон, он был под воздействием зелья и собственной ярости.

Но знания не было. Мое тело молчало. Ни боли, ни характерных ощущений… только слабость, как после болезни.

— Галдор, — прошептала я, и говорить о подобном с братом оказалось безумно, невыносимо сложно. — А если…

Я подняла на него испуганные глаза.

— А если… нет? Если он меня не тронул?

Брат побледнел, и его пальцы, сжимавшие мою ладонь, разжались.

— Если нет… — Галдор отшатнулся от перил, и его лицо, мгновение назад такое спокойное, исказилось от ужаса. Он схватил меня за плечи, и его пальцы впились в кожу даже через ткань платья. — Лириэль, ты должна быть уверена. Ты обязана быть уверена.

— Я была без сознания четыре дня… — прошептала я, чувствуя, как паника снова сжимает горло ледяной рукой. — Я проснулась в его постели, в одной ночной сорочке, но… я не чувствовала боли. Только слабость.

— А до того… до тех дней, и после… почему ничего не было?

И мне пришлось признаться:

— Я сопротивлялась.

Брат выругался — грязно, совсем не по-эльфийски. Он отпустил меня и начал мерить шагами балкон.

— Если дракон не коснулся тебя… Если ты чиста… — он резко остановился и посмотрел на меня с такой тоской, что мне стало жутко. — То Дом Золотого Листа заберет тебя. У нас нет над ними власти. Твоя мать была их Последней Надеждой, а теперь эта надежда — ты.

— Что это значит? — спросила я, хотя уже догадывалась об ответе.

— Это значит, — Галдор подошел вплотную, глядя мне прямо в глаза, — что тебя запрут в Золотой Цитадели. А затем выдадут замуж за Старейшину или его наследника — кого выберет Совет, чтобы сохранить чистоту крови. Ты станешь инкубатором для возрождения их вымирающей линии. Ты никогда больше не увидишь неба, кроме как из окна их башни. Отец пошел на сделку с совестью, позволив тебе остаться у Императора, только потому, что «оскверненная» полукровка дому Золотого Листа не нужна.

Я прижала ладонь ко рту.

Какая ирония. Я бежала из золотой клетки Императора, чтобы угодить в алмазную клетку эльфов. Император хотел меня как женщину, как трофей. Эльфы хотят меня как племенную кобылу.

— Древо Правды… — прошептала я. — Как оно работает?

— Ты кладешь руку на кору, — глухо объяснил брат. — И отвечаешь на вопросы. Если ты солжешь, ветви оплетут тебя и не отпустят, пока ты не скажешь истину. Или пока не умрешь. Его невозможно обмануть, Лириэль. Оно чувствует саму суть.

Я закрыла глаза, пытаясь восстановить события тех четырех дней.

Темнота. Жар. Голос Императора: «Ты моя». Его руки, когда он кормил меня бульоном.

Его поцелуй в лесу…

Но было ли что-то больше?

В книге Император был безжалостен в своих желаниях. Но тот Император, которого я узнала… Он был одержим, да. Но он был горд. Стал бы он брать женщину, которая лежит в беспамятстве? Женщину, которую он хотел покорить, а не просто поиспользовать?

С другой стороны, он дракон. А драконы берут то, что считают своим.

— Лири, — Галдор снова взял меня за руки, и его ладони были ледяными. — Завтра, когда старейшина спросит: «Познала ли ты мужчину?», ты должна ответить. И если ты скажешь «нет»… Отец не сможет тебя защитить.

— Я… — я сглотнула ком в горле. — Я поняла.

— Выпей зелье отца, — настойчиво сказал брат, кивнув на столик в комнате, где стоял флакон с мутной жидкостью. — Прямо сейчас. Если… если это случилось, нам не нужны сюрпризы в виде драконьего отродья. А если нет… то оно просто успокоит нервы.

Он порывисто обнял меня, прижав к груди.

— Прости нас, сестренка. Мы думали, что спасаем тебя от одной беды, а привели к другой. Спи. Утро будет трудным.

Галдор ушел.

Я осталась одна.

Медленно вернулась в комнату. Взяла флакон с зельем. Повертела в руках.

Если Император не тронул меня, то я спасена от беременности, но обречена на плен у эльфов.

Я подошла к зеркалу. Сняла легкую шаль. Моя ночная сорочка была тонкой, почти прозрачной. Я внимательно осмотрела свое тело.

Ни синяков. Ни следов. Но внутри… было странное ощущение. Не боли, нет. Скорее… отголосок чужого пламени. Словно искра, которая тлеет глубоко-глубоко.

Было ли это следствием близости? Или это просто магия его слов «ты принадлежишь мне»?

Я залпом выпила зелье. Оно было горьким, как полынь.

— Ну что ж, Древо Правды, — прошептала я своему отражению. — Завтра мы узнаем, насколько благороден великий Император.

Я легла в постель, но сон не шел. Я лежала и смотрела на сияющий потолок, а в голове крутилась одна мысль.

Если я завтра скажу «нет» — меня заберут.

Если я скажу «да» — я буду свободна, но опозорена в глазах семьи.

А если скажу «не знаю»?

Древо, наверное, просто задушит меня за такую глупость.

И тут мне пришла в голову безумная, отчаянная мысль.

Император сказал, что я принадлежу ему. Он объявил меня Императрицей. По законам магии, по законам этого мира… может ли слово дракона быть равным действию?

Если он назвал меня своей женой перед лицом мира, считается ли это консумацией брака на магическом уровне?

Завтрашний день обещал быть либо моим спасением, либо концом. Но одно я знала точно — я не позволю запереть себя в еще одной башне. Даже если для этого мне придется соврать самому священному Древу в мире.

В конце концов, я же Главная Злодейка.

* * *

Зелье отца оказалось вещью убойной, но милосердной. Никаких снов, никаких терзаний, никаких призраков Императора в углах спальни. Я просто закрыла глаза, а открыла их, когда сквозь листву уже пробивались лучи утреннего солнца Элиантара.

— Доброе утро, моя госпожа, — голос Йоли звучал непривычно торжественно.

Я села в постели, потягиваясь. Тело отдохнуло, разум прояснился. И первое, что я увидела — это платье, разложенное на кресле.

Оно было великолепно.

— Это… — я замялась, разглядывая сложную вышивку.

— Это символ, —