Собственность Верховного бестиара - Марина Эльденберт

Я это сказала – и поняла, что это действительно правда. Не пустые слова. Не глупость, не блажь, поэтому в этот миг мне стало до ужаса страшно. Что он сейчас подтвердит: «Нет, не верю», – и на этом все. Ведь несмотря на все, о чем я думала ранее, несмотря на мои мысли о том, что жизнь так или иначе продолжится, я отчаянно, до дрожи внутри, там, на уровне сердца не хотела его терять.

Наверное, этот миг показался мне почти вечностью, которую остановил его ответ:

– Я верю тебе, Алина. Просто, наверное, я не верю себе.

Глава 19

Богдан

Бездна внутри сходила с ума. Она бесновалась с того самого момента, как он увидел целующего Алину Усольцева. Сам не понимая, что с ним такое случилось, ведь раньше сила всегда поддавалась его контролю. С самого детства, сначала когда его учили направлять, распределять, грамотно сдерживать свою магию. Затем – первые ростки Бездны, после первого выезда с отцом и другими бестиарами к Разрыву. Он знал все признаки раскрытия магии, своей и поглощенной, но сегодня едва сумел ее обуздать. Вовремя остановить: целующий Алину мальчишка был в двух шагах от своей смерти.

В отличие от человеческой магии, Бездна не терпела ограничений. Она уничтожала то, что считала врагом, уничтожала то, что считала угрозой. Не разбираясь, направляя своих тварей, как единый пчелиный рой на того, кто посмел встать у нее на пути. Сегодня она так восприняла Усольцева. Пока Богдан относил Алину в экипаж, Евгений вышел во двор вслед за ними, и мальчишка успел сбежать. За что Евгений уже выслушал много всего приятного, но, может, и к счастью этот несчастный Усольцев успел улизнуть.

Вот только Бездна, не получив крови, выжигала изнутри, и, направляя все силы на внутреннее сражение, в котором он не имел права проиграть, Богдан сам не заметил, как причинил боль девушке, которую поклялся защищать и оберегать. Ото всех. Может быть даже от самого себя. В первую очередь от самого себя.

Сегодняшний день это показал ясно. Сорвавшись на нее, сначала сказал про руны. Ясно же, что в ней неоткуда взяться иной магии, кроме той, которую он видел сразу, и о которой Алина говорила сама. Видимо, сам что-то не замкнул, сосредоточившись на контроле над Бездной. Не поставил какой-то штрих.

То, что он сказал потом… Богдан и хотел бы все изменить, обернуть время вспять, но не мог. То, что клубилось внутри, разъедая посильнее не получившей выхода Бездны, вытолкнуло эти слова. Злое, темное, жестокое. Он и сам не представлял, что делал бы, если бы она согласилась.

Сейчас же не представлял, что делать вообще. Алина – такая хрупкая, нежная, светлая, от нее все плохое отскакивало как от выстроенного щита. Даже странно, что Михаила не разорвало за то, что он с ней сотворил. Но и он сам оказался немногим лучше. Поэтому когда Алина спросила, верит ли он ей, спросила так искренне, так открыто, внутри снова все зажгло и сдавило. На сей раз от стыда: думать о ней так, как подумал он – что она сама согласилась на это свидание, что сама хотела этого поцелуя, было низко. Жестоко.

Поэтому он и ответил так, как ответил. А после снова замкнулся, не представляя, о чем дальше вести разговор. Она же чуть подалась к нему, коснулась его руки и тихо произнесла:

– Я счастлива.

Ни слова о том, что он на нее чуть ли не накричал, ни слова о том, как он ее оскорбил. Хотя… оскорбить можно того, кто такое по отношению к себе позволяет. Алина не позволяла. Никогда. Ни ему, ни Михаилу. В каком-то смысле эта хрупкая нежная девочка оказалась сильнее их двоих, вместе взятых.

Она даже смотрела на него сейчас так, словно этой грязной сцены не было и в помине, и Богдан не удержался, заключил ее лицо в ладони.

– Прости меня, – произнес, глядя ей прямо в глаза. – Прости за недоверие. За то, что сказал. За то, как я себя вел.

Алина улыбнулась. Так удивительно светло, сказала:

– Прощаю, – и Богдана окончательно повело. Втянув ее к себе на колени, он впился жестким поцелуем в нежные губы, вплетая пальцы в ее прическу, стягивая волосы, заставляя ее запрокинуть голову. Она всхлипнула, и сама эта беззащитность заставляла его дуреть так, как ничто и никогда. Касаясь губами открытой шеи, бешено бьющейся жилки пульса, он прихватил ее губами. Чуть ниже – впился зубами в кожу, оставляя на ней свои отметины, словно клеймил.

Алина выгнулась в его руках, текучая и гибкая, как лоза, хрупкие пальцы скользнули по грубой ткани мундира. Он же почувствовал так, словно по обнаженной коже.

– Не останавливайся, – попросила она, когда Богдан оторвался от ее шеи, обожженной поцелуем-укусом, горящим на ее коже красным пятном.

Не останавливаться? Да если бы даже он мог, не стал бы. Она была нужна ему как воздух, как свет. Как сама жизнь, и хрупкие застежки ее наряда под его руками срывались с ткани. Сначала Богдан потянул вниз платье, потом – ослабил шнуровку корсета, освобождая упругую девичью грудь. Алина вскрикнула, когда он сдавил нежные вершинки пальцами, закусила губу и потянулась к ремню на его брюках.

Алина

Сама не ожидала, что так осмелею. С другой стороны, сегодня во мне словно что-то окончательно изменилось. И это окончательно толкало меня на безумства: например, упоительно-медленно расстегивать брюки Богдана, ерзая на его бедрах. Он, впрочем, в долгу не оставался, стянув платье до тех пределов, до которых оно вообще с меня стягивалось, сдавил мои ягодицы, заставляя чувствовать каждый отпечаток его пальцев на моей коже.

В тишине, которая звенела в летящей на огромной скорости карете, было слышно только наше дыхание, и мое уже звучало так, что это было неприлично. Но… Богдану нравилось. Я точно знала, что ему нравится, потому что даже сейчас, слыша срывающиеся с моих губ выдохи-стоны, он под моими ладонями становился все тверже и горячее.

И вот это уже будоражило меня. Заставляло выгибаться в его руках, желая большего. Совершенно ненормальное чувство, когда вместе с лаской тебе хочется боли, но я уже привыкла. Привыкла, что это нормально для меня, что это нормально для него, старалась не думать о том, что то, что сделал со мной Михаил, изменило меня навсегда.

Поэтому лишь громко вскрикнула, когда Богдан одним движением перевернул меня на колени,