Собственность Верховного бестиара - Марина Эльденберт

шлепнув по ягодице поверх панталон. По телу растекалась сладкая нега, с любым другим мужчиной от такого я бы чувствовала себя грязной. С любым другим, но не с ним, а с другим я уже не буду. Никогда.

Сама эта мысль оказалась такой же оглушающе-звонкой, как следующий шлепок.

– Ай! – я даже не заметила, когда он успел стянуть панталоны ниже. Теперь я при всем желании не могла освободиться, запутанная в них и в платье, как в паутине. Странно, но даже эта несвобода рядом с ним не пугала. Не заставляла желать побыстрее освободиться. Наоборот.

Особенно когда он проводил пальцами по вспыхивающим от ударов ягодицам. Кожа становилась такой чувствительной, невыносимо-горячей, а его прикосновения то обжигали еще больше, то покалывали прохладой. Подозреваю, что без рун тут не обошлось. В противовес этой ласке на грани чувствительные вершинки сосков терлись о нежнейший бархат обивки, заставляя меня стонать и кричать еще громче. Выгибаться в желании насадиться на его пальцы, которые иногда касались влажных пылающих складок.

Вот только Богдан не позволял, когда начинало казаться, что вот-вот, он убирал руку, и на ягодицу обрушивался следующий удар. Мне даже подумалось, что ему все равно, но, единожды обернувшись, я натолкнулась на такой темный плывущий взгляд, что у меня пересохло в горле. Особенно когда я увидела, что он уже готов. Насколько он уже готов.

– Иди сюда, – скомандовал он, помогая мне развернуться, приподнимая.

А потом одним рывком опуская на себя.

– А-а-а-х!  – Я приняла его так остро, сжимаясь, что он зашипел сквозь зубы, удерживая меня за талию, на мгновение продляя это ощущение первого проникновения. Я же чуть все не испортила: от такой растянутости, болезненно-сладкой, от прикосновения горящих ягодиц к грубой ткани его брюк, внизу живота все сладко сжалось, готовое вспышкой наслаждения растечься по телу.

Пришлось закусить губу, чтобы удержать себя на этой грани, а Богдан снова запустил пальцы мне в волосы. Прошептал, так рычаще-низко, что его голос вибрацией зазвенел в каждой клеточке моего существа:

– Али-и-на. Сладкая моя девочка.

Мое имя никто так не называл. Никто. Никогда.

Чтобы вот так, до странного наваждения, до невыносимой нежности, откровенно и порочно одновременно.

– Богдан, – прошептала я, глядя ему в глаза.

Темные омуты, в которые мне хотелось окунаться снова и снова. До умопомрачения.

Хотя куда уж сильнее…

Я положила руки ему на плечи, медленно приподнимаясь. И опускаясь. Поднимаясь и опускаясь снова. И снова. И снова.

Наслаждение вновь набирало силу: от прикосновения ягодиц к его брюкам. От движений внутри, когда я скользила наверх или вниз, принимая его в себя на всю длину и чувствуя себя наполненной, одной с ним единым целым.

Я и сама запустила пальцы в его волосы, пропуская между ними шелк иссиня-черных прядей, задыхаясь от накатывающего наслаждения и от кружащейся в его глазах Бездны, ворвавшейся в меня. А следом ворвалась та самая сладкая вспышка: просто на очередном движении Богдан сдавил мои ягодицы, а я сжалась так сильно, что уже не выдержала. Он опрокинул меня на спину, и еще спустя несколько резких сильных движений я ощутила внутри знакомую пульсацию, вцепилась ногтями в его плечи, снова и снова содрогаясь от текущей сквозь жар сладости в том месте, где соединялись наши тела.

Мне так хорошо в его руках, так спокойно, что я даже не сразу вспоминаю, где мы находимся. Потом, правда, понимаю, что мы полулежим на диванчике в карете, которая несется к столице, или уже в столице… и краснею. Кажется, так, как никогда не краснела. К счастью для меня, занавески задернуты с двух сторон, и мне остается только уткнуться носом в плечо Богдана. Он же гладит меня по волосам, так нежно и так ласково, а потом говорит:

– Я не убивал Милена. Он погиб до меня.

Я поднимаю голову, чтобы посмотреть на него. Само то, что он мне это сказал, так важно для меня. Действительно важно. Хотя ничего изменить уже нельзя, мой друг мертв, но… Богдан его не убивал. Тогда кто?

– Как? – спрашиваю я.

– Ты правда хочешь это знать? – Богдан всматривается в мое лицо, вздыхает, а потом продолжает: – Отравился. Точнее, все выглядит так, будто он отравился.

– Выглядит?

– Из того, что я и люди Неверского узнали об этом парне, я в это не верю. Скажи, Милен из тех, кто мог свести счеты с жизнью? Под страхом казни? Испугавшись нулевой магии?

Кто такой Неверский, я не знаю, но это сейчас и не важно. Я качаю головой. Мне так не кажется. Милен был обычным парнем, но убить себя… нет, это совершенно на него не похоже. С другой стороны, кто знает, как себя поведешь, когда в тебе просыпается такое. Как нулевая магия влияет на человека. Говорят, она сводит с ума. Превращает в слепое орудие Бездны. Но Бездне незачем убивать свое же орудие. Того, кто способен помочь ей совершить прорыв.

– Так и знал, что это тебя расстроит, – хмуро произносит Богдан. – Поэтому и не хотел говорить.

– Жизнь состоит не из одних только радостей. Скорбь – это тоже часть жизни. Говорящая о том, что мы умеем чувствовать. Умеем любить, – я плотнее прижимаюсь к нему и озвучиваю свои мысли: – Нет. Нет. Я так не думаю.

– Я тоже так не думаю. Но возможно, ты замечала что-то необычное в его поведении? Какие-то странности?

Я пожимаю плечами.

– Нет. Разве что после поездки на запечатанный прорыв ему плохо стало. Об этом тебе наверняка рассказали, но с тех пор столько времени прошло. Тем более что… – я осекаюсь и замолкаю. Потому что Милен – не единственный, кому стало плохо. Я с ним бегала весь вечер, сидела в лазарете, а когда вернулась, свалилась с лихорадкой. Думала, полежу чуть и пойду к лекарям, а проснулась уже утром. Свеженькая, бодрая и без малейших признаков недомогания. Но это ведь не может быть связано, правда? Потому что Милена только через два дня отпустили, ему все еще плохо было. А я, наверное, просто переутомилась.

– Тем более – что, Алина? – переспросил Богдан.

– Тем более что он очень любил жизнь, – закончила я. – Значит, ты считаешь, что его отравили?

– Вопрос в том, почему. Зачем. Кому это было нужно. Этот парень… он бы все равно долго не прожил.

– Испугались, что откроет Бездну прямо в Академии? – предположила я. Но тут же замерла: такое предположение означало, что это сделал кто-то из своих.

– Я обязательно разберусь, Алина, – пообещал Богдан.

Я еще крепче прижалась к нему и прошептала:

– Спасибо. Для