Новое тело для попаданки - Ариана Рос

— Куда вы?

— Моё время здесь закончилось, — говорит тихо старуха, — Я выполнила то, ради чего оставалась. Теперь ты позаботься о ней. Передай мои слова: «Ты хорошо прожила эту жизнь, дочка. Теперь живи свою».

Ведующая выходит за дверь. Я слышу, как скрипят доски крыльца под её ногами, потом всё стихает. Выглядываю в окно и вижу, как она идёт к океану — прямая, спокойная. Она подходит к кромке воды и решительно шагает дальше. Тихие волны касаются её ног, потом колен, потом плеч. Она не останавливается. Просто уходит в воду, и туман смыкается за ней. Исчезает. Словно её никогда не было.

Я возвращаюсь к Маре. Опускаюсь на колени рядом с лежанкой. Чувство, которое охватывает меня, трудно описать словами — это смесь благодарности, скорби и какой-то отчаянной, всепоглощающей нежности. Я беру Мару за руку — всё ещё холодную, но уже чуть теплее, чем раньше. Подношу к губам и целую тыльную сторону ладони. Потом запястье. Потом каждый пальчик. Наклоняюсь выше, касаюсь губами её лба. Осторожно, невесомо целую закрытые веки. Кончик носа. Губы — холодные, но уже не ледяные.

Замысловатые алые разводы на её коже, проступающие сквозь полумрак, светятся едва заметно, словно маленькие угольки тлеют под кожей.

— Возвращайся, — шепчу я, прислоняясь лбом к её лбу. — Пожалуйста. Я жду.

И замираю так, слушая её дыхание.

Узоры на коже Мары продолжают слабо мерцать в темноте.

Мара

Тьма. Пустота. Ничего.

Я не знаю, сколько я здесь. Время не имеет значения. Здесь нет ни верха, ни низа, ни боли, ни страха — ничего. Только холод и бесконечная, давящая тишина.

Это похоже на ад. Я думала, ад — это огонь, крики, искупление грехов. Но нет. Ад — это пустота. Вечное, бесконечное ничто, в котором ты теряешь себя, растворяешься, забываешь, кем был и зачем жил.

Но где-то далеко, на самой границе сознания, я чувствую что-то. Тепло. Слабое, почти неощутимое, но оно там. Оно тянется ко мне золотистой нитью. Пульсирует, живёт, зовёт, тянет.

И голос. Его голос.

«Возвращайся. Пожалуйста. Я жду».

Роберт. Он здесь. Он зовёт меня. Он ждёт.

Я не хочу оставаться в этой пустоте. Я хочу к нему. Хочу открыть глаза и увидеть его лицо. Хочу вдохнуть его запах. Хочу жить.

Я тянусь к теплу. Золотистая нить обвивает меня — сначала робко, потом всё увереннее, — тянет вверх, вырывает из холодного безмолвия. И вдруг — свет. Яркий, слепящий, болезненный.

Я делаю глубокий вдох. Словно первый за целую вечность.

Воздух обжигает лёгкие. Я закашливаюсь, хватаюсь за грудь, чувствуя, как бешено колотится сердце где-то у самого горла. Кто-то прижимает меня к себе — крепко, отчаянно, словно боится снова потерять. Я чувствую его запах — древесный, смолистый, с нотками трав. Роберт.

— Ты вернулась, — шепчет он куда-то в мои волосы. Снова и снова. — Ты вернулась, вернулась, вернулась.

Я открываю глаза. Вокруг — тёмные стены знакомой хижины. Пляшущий свет очага. Пучки сушёных трав под низким закопчённым потолком. И его лицо. Бледное, измученное, с тёмными кругами под глазами, но такое родное, что сердце сжимается.

— Ты спас меня, — выдавливаю я. Голос сиплый, еле слышен, горло дерёт, как наждаком.

— А ты спасла всех нас, — отвечает Роберт, — Разлом закрыт. Безликий уничтожен. Больше никаких жертв.

Я пытаюсь подняться и вдруг осознаю, что голая. От груди до бёдер кожа покрыта тонкими, едва заметными тёмными узорами, которые слабо светятся в полумраке. Я сажусь, поджимаю колени к груди, оглядываю себя и краснею до корней волос. Стыд обжигает изнутри, смешиваясь с растерянностью и острым чувством беззащитности. Руки пытаются прикрыться и нащупать хоть какую-то одежду рядом.

— Почему я голая? Что это на мне? — спрашиваю я, осматривая багровые линии на своей коже.

Потом перевожу взгляд на руку Роберта — там повязка на запястье, пропитанная кровью. — Что с твоей рукой? Ты ранен?

Он, заметив моё смущение, берёт какую-то ткань и бережно помогает мне завернуться в неё.

— Ведующая, — говорит он мягко, — Она нарисовала эти узоры на тебе моей кровью, чтобы вернуть тебя. А это... — он поднимает перевязанное запястье, — это меньшее, что я мог для тебя сделать.

— Ты отдал свою кровь? — мой голос дрожит, — Чтобы вернуть меня?

— И отдал бы ещё, — говорит он. — Всю, до последней капли.

Я чувствую сильную слабость. Тело едва слушается, мышцы словно забыли, как двигаться. Каждое движение даётся с трудом.

Не знаю, сколько проходит времени. Может, час, может, два. Я так и сижу, приходя в себя. А Роберт просто рядом, держит меня за руку и рассказывает. О битве. О трансформации. О том, как нырнул за мной в разлом, как искал в пустоте, как открыл портал обратно. О Ведующей. О её последних словах.

— «Ты хорошо прожила эту жизнь, дочка. Теперь живи свою», — повторяю я, и к горлу подступает ком. — Она ушла. Навсегда.

— Значит, она выполнила всё, ради чего оставалась, — говорит Роберт тихо.

Я молчу. Слёзы текут по щекам. Я не знаю, плачу ли я о Ведующей, или о себе — той, прежней, которая шла через лес с одним лишь желанием выжить, по Марьяне Лебедевой с её дурацкой, безнадёжной, всепоглощающей любовью. Но сейчас эта любовь — не безнадёжная. Она вернула меня к жизни.

Роберт поднимается.

— Здесь есть баня, — говорит он, — Ведующая сказала, что нужно смыть кровь, как ты очнёшься. Вода должна быть горячей. Тебе нужно согреться. Ты всё ещё ледяная.

Он помогает мне подняться — ноги дрожат, тело плохо слушается, мышцы словно забыли, как двигаться, — и ведёт к двери в дальнем конце хижины. Внутри просторного помещения полумрак, пахнет разогретым деревом и можжевельником, на полках расставлены глиняные плошки с какими-то снадобьями. В центре — глубокая деревянная купель, пар из неё поднимается к потолку, оседает капельками на стенах. В углу — печь, алеющие камни тихо потрескивают, время от времени разбрасывая крошечные искры.

Я смотрю на купель и чувствую, как всё тело буквально ноет от желания погрузиться в эту горячую воду. Но что-то сдерживает меня. Я перевожу взгляд на Роберта, и он, кажется, понимает мою нерешительность.

— Ты ещё слишком слаба, — говорит он, — Я пригляжу за тобой. Обещаю не подсматривать.

Я