Новое тело для попаданки - Ариана Рос

Я погружаюсь в купель. Вода приятно обжигает — горячая, именно это мне сейчас и нужно. Я вижу, как кровь, покрывающая моё тело, начинает растворяться, окрашивая воду. Узоры на коже вспыхивают ярче, а потом гаснут, исчезают, словно их и не было. Только лёгкое, едва уловимое свечение ещё остаётся под кожей.

— Нужно смыть всё до конца и на спине тоже, — говорит Роберт тихо. Его голос звучит глухо, сдержанно. Он замирает. — Ты позволишь помочь?

Я киваю, не в силах вымолвить ни слова. Он подходит к краю купели. Его рука с тканью касается моей спины — осторожно, едва ощутимо. Он начинает смывать остатки крови, двигаясь медленно, трепетно. Я чувствую, как его пальцы скользят по лопаткам, вдоль позвоночника. Это прикосновение — не врача к пациенту. Это что-то совсем другое. Интимное. Обнажающее душу.

— Ты знаешь, кто я, — говорю я тихо, когда он заканчивает. Это полувопрос-полуутверждение. Я помню его крик там, у разлома. Помню, как он смотрел на меня сквозь багровое марево. Но я не уверена, что он понял до конца. — Ты догадался?

Его пальцы замирают на мгновение.

— Да, — отвечает он. — Но не сразу.

Я поднимаю голову и встречаюсь с ним глазами. Сейчас, в полумраке бани, освещённой только отблесками огня из каменки, его лицо кажется высеченным из камня. Но взгляд тёплый. Ласковый. Таким он не смотрел на меня никогда — ни на Мару, ни на Марьяну.

— Сначала ты просто казалась мне странной, — продолжает он, и уголки его губ чуть приподнимаются. — Слишком много знаешь для лесной целительницы. Слишком быстро схватываешь. Слишком профессионально работаешь с инструментами, к которым не прикасалась ни разу в жизни. Помнишь, как ты в первый день подала мне скальпель? Я ещё подумал: так подают только те, кто простоял за операционным столом сотни часов. Но я гнал эти мысли. Думал, схожу с ума от недосыпа.

Его пальцы скользят по моему плечу, руке, спускаются к запястью, переплетаются с моими. Я чувствую, как тепло разливается от каждого прикосновения.

— А потом я начал замечать мелочи. Как ты хмуришься, когда сосредоточена, — вот так, брови к переносице, а губы чуть поджаты. Как поправляешь волосы, когда волнуешься, — быстрым, нервным движением, которое я видел сотни раз. Как смотришь на меня — с этой упрямой смесью восхищения и вызова, словно говоря: «Ну давай, попробуй меня не заметить». Я видел это раньше. Сотни раз.

Я задерживаю дыхание. Он замечал каждую мелочь. Каждое моё движение, каждый взгляд. Всматривался в меня так внимательно, так пристально, что теперь это кажется почти невозможным.

— Почему ты делал вид, что не замечал меня? — вопрос сам срывается с моих губ.

— Боялся...

— Боялся? — перебиваю я, — Чего?

— Тебя. Твоего упорства. Твоего таланта. Того, что какая-то рыжая девчонка-интерн понимает в хирургии больше, чем я сам когда-то в её возрасте. — Он горько усмехается. — Я прятался за дурацкой фразой про «не женское дело», потому что легче отмахнуться, чем признать, что девушка может быть сильнее, чем кажется.

Я задерживаю дыхание. В горле — ком. Я столько лет мечтала услышать от него эти слова. Но не думала, что услышу их вот так — в деревянной бане на краю чужого мира, сидя по шею в воде, окрашенной его кровью.

— Но до конца я понял только там, у разлома, — говорит он тихо. — Безликий показал мне тебя. Не Мару — Марьяну. Истекающую кровью на полу моего кабинета. Твои рыжие волосы, разметавшиеся по полу. Твой белый халат, пропитанный алым. Твои пустые глаза, устремлённые в потолок. И я закричал. Не от страха за себя — от страха за тебя. Потому что в этот момент я понял: если ты умрёшь, я потеряю важную часть своей жизни.

Он смотрит мне в глаза, и я вижу — он не лжёт. Он правда понял. Правда принял.

— Я идиот, — продолжает он. — Самовлюблённый, чёрствый идиот, который годами отмахивался от самой преданной ученицы, какую только можно представить. Я не заслуживаю тебя, Марьяна Лебедева.

Я качаю головой. Слёзы снова текут по щекам, но на этот раз — другие. Тёплые, лёгкие, очищающие.

— Я — Мара, — говорю я, и голос крепнет. — Марьяна умерла в том кабинете, когда ты сначала спас её жизнь, потом появилась воронка. Мара — это я. Новая я. Та, которая любит тебя без оглядки на прошлое. Которая готова быть рядом. Если и ты принимаешь меня.

Роберт молчит в ответ и долго всматривается в моё лицо, затем наклоняется и целует меня — мягко, нежно, едва касаясь. Его губы скользят по моей щеке, собирая слёзы.

— Принимаю, — шепчет он. — Любую.

Какое-то время мы просто смотрим друг на друга, не в силах разорвать эту тонкую, звенящую нить, протянувшуюся между нами.

Затем он протягивает мне руку.

Я выхожу из воды уже без тени смущения, и Роберт заворачивает меня в простыню. Подхватывает на руки легко, словно я ничего не вешу, и несёт обратно в дом. За большой печью внутри хижины, в уютном закутке, оказывается широкая кровать, застеленная старым, но чистым бельём, пахнущим лавандой.

Печь догорает, угли мерцают алым, и в этом полумраке я вижу только его лицо. И он видит только моё. Сейчас мы наконец одни. По-настоящему одни. Ни страха, ни битвы, ни недомолвок.

Роберт опускает меня на постель и на мгновение замирает, нависая надо мной. Простыня соскальзывает, открывая грудь, и я вижу, как темнеют его глаза. Но он не двигается. Ждёт. А потом вдруг отстраняется — решительно, словно через силу.

— Я буду спать на лежанке у окна, тебе надо отдыхать. Прости, если смутил... — говорит он и уже собирается подняться.

Но я перехватываю его руку. Мои пальцы аккуратно смыкаются на его запястье — там, где под повязкой рана. Он замирает.

— Останься, — прошу я. Собственный голос звучит глухо, но твёрдо. Я сама не верю, что прошу его об этом. — Пожалуйста. Я не хочу быть одна. Не сейчас.

Роберт смотрит на меня — долго, серьёзно. В его серых глазах плещется целый океан: желание, нежность, сомнение. Он кивает.

Я тяну его к себе — мягко, но настойчиво. Он поддаётся, и вот уже близко нависает надо