Нездоровая одержимость - Ана К. Блэклейс

женщину одним ударом наотмашь. Интересно, хватило бы у тебя смелости сделать то же самое с тем парнем? — Я дергаю подбородком в сторону крупного татуированного телохранителя, первого, кто попал в поле зрения. — Или ты только баб бить мастер? Наверняка еще и собак пинаешь? Ты не заслуживаешь жизни. Так что помяни мои слова — однажды я увижу тебя мертвым.

Я делаю шаг вперед, вскидываю руки и начинаю вращать бедрами.

Глава 10

Я, блядь, понятия не имею, что творю. Пытаюсь смешаться с девушками, чтобы не привлекать лишнего внимания, но на всех нас костюмы разных цветов, так что каждую легко выделить по отдельности. Пытаться имитировать движения девчонок и одновременно рассматривать лица мужчин, развалившихся на диванах, — задача невыполнимая, не говоря уже о том, что щека все еще пульсирует. Я не чувствую на ней влаги, и когда мне удается быстро провести по ней пальцами под вуалью, крови на них не оказывается.

К счастью, Босс-дерьмо ударил меня только костяшками. Повреждение не будет вечным, но оно достаточно серьезное. Глаз заплывает, поэтому я спешу осмотреть мужчин, подсчитывая их количество и позиции. Голова идет кругом от того, что приходится делать это в танце, среди кружения и вихря струящихся разноцветных платьев, музыки и мягкого сияния ламп, выбранных специально для создания обволакивающей атмосферы.

Я насчитываю пятерых мужчин, не считая татуированного охранника. Нас — десять девушек. Сначала я думаю, что если дойдет до секса, то будет по одному на двоих, и я полагаю, что смогу справиться с этим, используя весь свой опыт Hentai Hellcat, но затем из задней комнаты к тому большому татуированному парню, которого я видела во время перепалки с Боссом, присоединяются еще телохранители. Они посмеиваются, сбиваясь в группы, будто они не на службе или вроде того. Все это выглядит неформально, но похотливые выражения на их лицах заставляют звенеть колокольчики тревоги. Один из них уже расстегивает ремень.

Все станет скверно, и быстро.

Двое парней, развалившихся по разным концам одного дивана, хватают двух девушек за запястья, притягивая их к себе на колени. Они делают это без разбору. Им плевать, кто им достанется. Они раздвигают ноги, и хихикающие девчонки начинают расстегивать им рубашки; стояки отчетливо видны сквозь брюки.

— Налейте девочкам чего-нибудь выпить, вы, неандертальцы, — приказывает обслуживающему персоналу мужчина, вальяжно входя в комнату с бокалом в руке. Двое официантов спешат исполнить приказ.

— Мариус, мальчик мой! — восклицает парень, развалившийся на софе, пока одна из девушек уже стоит перед ним на коленях, возясь с его ширинкой. Я и не заметила, когда это произошло. — Наконец-то ты присоединился к нашему моральному разложению. Тебе нравится заставлять нас ждать каждый божий раз, ты, смазливый ублюдок.

Услышав имя, я во все глаза уставляюсь на парня с бокалом: шелковый халат небрежно накинут на плечи, рукава свисают с рук.

Одно становится ясно в первое же мгновение — Мариус Лавлесс мне точно не биологический отец.

Ему должно быть около тридцати, и тот парень не зря назвал его смазливым. Его лицо опасно притягательно, волосы темными кольцами обрамляют точеные черты, которые любому напомнили бы принца из Диснея. Трудно поверить, что я на самом деле смотрю на одного из самых влиятельных — и порочных — людей в мире. Я понимаю, он родился с золотой ложкой во рту, но статус члена Триумвирата можно только заслужить, причем способами, очень похожими на те, что ведут к званию Старшего брата, если верить изысканиям Белль, а им верить стоит.

Мариус элегантно устраивается на диване, раскинув руки по спинке, словно ленивый принц. На первый взгляд мне показалось, что под распахнутым халатом на нем затейливая рубашка, но теперь я вижу, что это карта из переплетающихся татуировок, покрывающих все его тело от шеи до пояса. Он не похож на Приста с его горой мышц, шрамами от плетей и вытатуированными текстами писания; он скорее поджарый, с жесткими жилами и резкими линиями. С этими татуировками он выглядит смертоносно, как ассасин Якудзы — легкий на подъем, способный одним взмахом руки свалить Геракла прямо из тени. Выражение его лица только подтверждает это: расслабленный, словно неприкасаемый, с ленивой, но хитрой ухмылкой.

— Патрик, ты, богатый ублюдок, тебе никогда не надоест красивая жизнь. — Его голос — легкий баритон, который только подчеркивает его молодость.

— Ага, засуди меня, — отзывается парень по имени Патрик, его пузо подпрыгивает от смеха. — Но я все равно всегда буду возвращаться за тем, что можешь предложить только ты.

Мариус одаривает его многозначительной ухмылкой, и я вижу, каким обаятельным он может быть. Понимаю, почему девушки вокруг вздыхают, но когда та, что стоит на коленях перед Патриком, снимает с него ремень, складывает его вдвое и ударяет его, моя спина выпрямляется как струна.

Мужчина шипит, его грудь выгибается, плоть вздрагивает. Кожаный ремень оставил на его теле яростно-красную полосу, прямо через волосатую грудь и живот. Я внутренне готовлюсь к моменту, когда он вырвет у нее ремень и хлестнет ее по лицу, но на его губах играет улыбка.

Когда она ударяет его снова, эта улыбка превращается в одурманенный оскал. Он закрывает глаза и откидывает голову назад, позволяя ей делать с собой все, что она хочет. И она бьет его все сильнее и сильнее. Кожа разрезает воздух, шлепая по телу, часто в одно и то же место, усиливая красноту до такой степени, что я боюсь — кожа вот-вот лопнет. Но Патрик лишь шипит от удовольствия, подставляясь под удары еще больше.

— Да, давай, мамочка, он был таким плохим мальчиком, — выкрикивает один из парней, прежде чем начать хрипеть, будто его душат. Я узнаю в нем одного из тех двоих на диване, что первыми затащили к себе девушек.

Ширинка у него расстегнута, девушка извивается на нем сверху, ее стеклянные бусины пощелкивают. Она трахает его так, будто сама этого хочет, и я задаюсь вопросом, не одна ли это из тех накачанных наркотой девчонок, Мириам или Сильвия. Я беру себя в руки, начиная позвякивать своими кристаллами и танцуя так, чтобы занять позицию, с которой смогу увидеть ее лицо.

Это ни та, ни другая. На самом деле это Одетта, одна из самых тихих. Всего через несколько часов после того, как я видела ее в штаб-квартире — она заламывала руки и кусала губы, слишком стеснительная, чтобы даже ответить на мое приветствие, — она