Развод с императором. Лед истинности - Кристина Юрьевна Юраш

Послышались шаги стражи.

На пол, у ног императора, легли два тела, как жертвы — подношения темному зловещему божеству.

Первое, что я увидела, — кровавый росчерк на шее Брины. Она лежала неподвижно. Бледная, с откинутой головой, с закрытыми глазами. Словно кукла. На том же самом ковре возле камина, на котором рожала. А рядом с ней лежал синий и мертвый младенец в мокрых пеленках. Его крошечные пальчики сжались в последнем спазме. Губы посинели — не от холода. От воды, заполнившей лёгкие.

Профессиональный страх, который преследовал меня во время родов, вдруг стал реальностью. Словно судьба погрозила пальчиком: «Ты меня не обманешь! Им суждено лежать мертвыми на этом ковре возле камина! Ну ладно, так и быть, за старания подарю им еще три дня жизни!».

Секунда. Вторая… Я чувствовала, словно это — ужасный сон. И стоит себя ущипнуть — я проснусь в своей постели, в объятиях мужа, а Брина будет подавать мне чай с лавандой.

— Брина, — прошептала я, глядя на верную фрейлину. Мои пальцы потянулись к ней и замерли в воздухе. Не смели прикоснуться… Словно если я коснусь ее платья, ее холодной руки, ее волос, то осознаю, что больше никогда не услышу ее голос, не увижу ее улыбку, не загляну в красивые глаза.

— Нет! — закричал Иавис, бросаясь к ребёнку. Он упал на колени рядом с маленьким тельцем, обнял его и зарыдал.

Его слёзы падали на лицо младенца — смывали ли они грязь реки или добавляли новую?

— Я же просил тебя! — внезапно сквозь слёзы произнёс он, повернув лицо на меня. — Просил! Не надо убивать его! Ты обещала…

Глава 3

Я почувствовала, мир покачнулся перед глазами. Не метафора — реальное ощущение падения. Комната закружилась: бархатные драпировки поплыли, магические светильники расплылись в жёлтые пятна, лица мужчин исказились, как в кривом зеркале.

— Ты обещала… Это же… — голос Иависа сорвался. Он прижал ребёнка к груди, как сокровище. — Это же мой сын… Мой маленький сын… Мой маленький дракон… Ты обещала, что мы дождёмся, когда вернётся мой брат, и скажем ему правду…

Ложь. Чистая, отточенная, безупречная ложь.

Она обвивалась вокруг меня, как змея, сжимала шею, грудь, сердце. Я задыхалась. Не от слёз. От невозможности вдохнуть воздух, отравленный его словами.

Я видела то, чего не видел Иаред: в глубине янтарных глаз Иависа не было горя. Был огонь. Тихий, тлеющий огонь одержимости. Тот самый, что сжигает всё на своём пути: честь, совесть, жизни.

— Ничего я не обещала! — прошептала я, пытаясь встать, чтобы защитить себя. — Ты лжёшь! Ты! Ты убил их! Ты!

— Чтобы я убил собственного сына? Ты кем меня считаешь?! — сглотнул Иавис, баюкая на руках мёртвого младенца.

— Лжецом, который устроил этот театр для того, чтобы брат поверил в мою виновность, — дёрнулась я, понимая, что ловушка захлопнулась.

Словно стальная дверь с грохотом закрылась, оставляя меня в темноте, где никому уже не интересны мои оправдания.

Я задохнулась от ужаса осознания, от горя, от боли.

Брина… Моя преданная Брина, которая плакала в моих объятиях, умоляя спрятать её позор… И малыш… Совсем ещё крошечка… Я помнила его тёплые ручки, помнила, как он зевал и пускал слюнку.

Я не могла поверить в реальность происходящего. Что-то внутри кричало: «Нет! Нет! Это не со мной!».

Смерть малыша, за жизнь которого я боролась, который не хотел дышать, смерть Брины, липкая паутина предательства, за которой стоял тот, кто сейчас рыдал над ребёнком.

И тишина вместо правды.

Мой единственный свидетель моей невиновности замолчала навсегда. Её губы навеки сомкнулись. Её глаза навеки закрылись. Её сердце навеки остановилось.

А я осталась одна против всего мира. С ложью, которая стала правдой, и правдой, которая стала ложью.

— Я любил тебя, — прошептал император, и его дыхание пахло мёдом и мелиссой. Запахом моего мужа. Того, кто раньше верил мне безоговорочно.

— Я носил прядь твоих волос в медальоне, как талисман. Я целовал его перед каждым боем. Твой оберег, который сплела мне. А ты теми же пальцами, что плела мне оберег, ласкала моего брата! Теми же губами, что шептала мне: «Я буду ждать тебя!», целовала его!

— Тогда поверь мне сейчас, — прошептала я, глядя в глаза мужу. — Давай я покажу! Я сама зашивала её! Ребёнок был слишком крупный! Там есть швы!

Я бросилась к юбке Брины. «Прости, милая, прости… Но хоть я попытаюсь что-то доказать!».

— Откуда ты знаешь, как зашивать? Ты же не маг? И не целитель? — спросил Иавис.

Что-то дрогнуло в муже. Словно мои слёзы, застывшие в глазах, заставили его усомниться. Словно мой прерывистый вздох на мгновенье пошатнул его веру в слова брата. Словно что-то пробило императорский доспех и вонзилось в его душу.

Его плечи опустились — не от облегчения, а от тяжести собственного желания: поверить. Хоть на секунду. Хоть ложно.

Потому что детоубийце, изменнице светит только смерть. А дракон, утративший своё сокровище, сгорает изнутри — медленно, мучительно, превращаясь в пепел собственного сердца.

— Призовите Клеофу, — приказал Иаред, не отводя от меня взгляда. — Пусть установит отцовство и осмотрит тело.

Но в его глазах я прочитала не надежду. Предложение. Молчаливое, страшное предложение: «Докажи мне свою невиновность!».

Глава 4

Мои руки помнили тепло Брины, тяжесть её тела, когда я поддерживала её во время схваток. А теперь они лежали безвольно. На коленях.

Дверь скрипнула.

Вошла придворная магичка Клеофа. Сгорбленная, как старая ветвь под тяжестью зимы. Её пальцы, костлявые, с кольцами, нервно перебирали какие-то записи. На носу, вздёрнутом и покрытом сетью капиллярных прожилок, сидели очки в тонкой серебряной оправе — такие кривые, будто их выковал пьяный кузнец.

За стёклами прятались два маленьких черных глаза, которые, словно угли, прожигали мир насквозь. Чёрная мантия, подбитая мехом снежного барса, шуршала при каждом шаге, словно тысяча мёртвых листьев шептали проклятия тем, кто оторвал ее от работы.

— О, магия моя! — выдохнула она, остановившись над телами. Её нос дёрнулся, втягивая воздух, пропитанный смертью. — Два трупа в императорских покоях? Что? Склеп переехал сюда? А я-то думала, приду — попьём мне вина, меня угостят