Пышное счастье для сурового капитана - Юлия Обручева

Картонная любовь. Фасад без фундамента, который рухнул от первого же порыва настоящего ветра.

— Все, я ухожу. Напишу ему потом... когда-нибудь. Скажу, что мне тяжело это видеть. Пусть сам справляется.

Стук каблуков стремительно удаляется в сторону лифтов. Идеальная Диана сбежала, спасая свою идеальную жизнь.

Я стою в оцепенении еще с минуту.

Злость, которая кипела во мне последние дни, испаряется, оставляя после себя только ледяную пустоту и острую, щемящую жалость.

Делаю глубокий вдох, расправляю плечи и шагаю к двери двадцать пятой палаты.

Толкаю тяжелую белую створку.

В палате полумрак — жалюзи опущены.

Единственный звук — мерный, ритмичный писк кардиомонитора.

Этот звук так похож на пульсацию приборов в моей диспетчерской, но сейчас он измеряет не абстрактную статистику, а удары его сердца.

Артем лежит на высокой функциональной кровати. И от того идеального, невыносимо самоуверенного капитана, который насмехался надо мной на кухне, не осталось почти ничего.

Его правая нога закована в громоздкую металлическую конструкцию аппарата Илизарова и подвешена на ремнях. Правая сторона лица и шея скрыты под белыми повязками, сквозь которые проступает желтоватая мазь. Левая рука в гипсе. На обнаженной, покрытой синяками и ссадинами груди крепятся датчики. Он кажется меньше и таким уязвимым.

Я тихонько прикрываю за собой дверь. Писк монитора чуть учащается.

Он медленно открывает единственный не закрытый повязкой глаз. Мутный, тяжелый от обезболивающих взгляд фокусируется на мне не сразу. Я вижу, как напрягаются его челюсти.

Он ждал Диану. А пришла неповоротливая панда Соколова.

— Пришла... добить? — его голос — это сиплый, едва различимый шепот. Потому что связки обожжены дымом. Даже эта короткая фраза дается ему с явной болью.

Я подхожу ближе, ставлю термос на тумбочку и придвигаю стул к самой кровати.

Сажусь, глядя ему прямо в глаз. В нем плещется коктейль из физической муки, уязвленной гордости и ожидания удара.

Он помнит мои последние слова перед пожаром. «Если вы потеряете форму, от вас ничего не останется». Я сама напророчила ему этот ад.

Чувство вины раздирает меня на части. И я едва держусь, чтобы не зарыдать в голос.

— Пришла посмотреть, не разучился ли ты язвить, капитан, — тихо отвечаю я.

Мой голос звучит ровно, по-диспетчерски спокойно. Я знаю, что жалость его сейчас убьет вернее любого огня.

— Оказывается, нет. Жить будешь.

Артем пытается отвернуться, уставиться в потолок, но даже это крошечное движение заставляет его стиснуть зубы с приглушенным стоном.

— Уходи, Лера.

— Не дождешься.

— Диана... она... — он сглатывает, и я вижу, как дергается его кадык. Он пытается сохранить остатки достоинства. — Она скоро вернется. Тебе не стоит здесь быть.

— Диана не вернется, Артем, — говорю я непреклонно. — Я видела ее в коридоре. Она ушла насовсем.

Писк кардиомонитора становится сбивчивым.

Артем закрывает глаза.

Его лицо искажается гримасой — и я не знаю, чего в ней больше: физической боли от сломанных костей или агонии от предательства.

Огромная, тяжелая слеза, которую он не в силах сдержать, выкатывается из-под ресниц и теряется в бинтах.

Это зрелище бьет меня под дых сильнее, чем удар кулаком. Капитан Громов, железный человек, плачет.

Я не говорю банальных «мне жаль» или «она тебя не стоит». Я просто протягиваю руку и осторожно, невесомо накрываю своей теплой, пухлой ладонью его здоровые пальцы, лежащие поверх простыни.

Он вздрагивает, но не отстраняется.

Наоборот, спустя несколько долгих, оглушительно тихих секунд его пальцы слабо сжимают мою руку.

— Знаешь, — шепчу я, глядя на наши сцепленные руки, — когда балка рухнула, и эфир замолчал... у меня чуть сердце не остановилось. Больше никогда так не делай, слышишь?

Артем тяжело выдыхает, не открывая глаз. Его хватка на моей руке становится чуточку крепче.

— Я принесла бульон, — добавляю я, и мой голос наконец-то предательски дрожит. — И я никуда не уйду, пока ты его не съешь. Привыкай, капитан. Теперь я буду твоим самым страшным кошмаром.

В уголках его потрескавшихся губ мелькает тень слабой, измученной улыбки. И в этой пропитанной медикаментами палате, между нами впервые не остается места для сарказма и подколок.

Глава 6

Палата номер двадцать пять постепенно становится моим вторым домом.

Проходит три недели. За это время я выучиваю наизусть скрип каждой половицы в коридоре травматологии, график дежурств медсестер и точное время, когда солнце на полчаса заглядывает в окно Артема, ложась золотистым квадратом на измятую простыню.

Мои дежурства теперь заканчиваются одинаково: я снимаю форменную рубашку, надеваю свой безразмерный уютный свитер, забираю из дома очередной контейнер с едой и еду к нему.

Дождь методично барабанит по стеклам автобуса, смывая с города последние краски осени, но внутри у меня почему-то тепло.

Я тихо толкаю белую дверь палаты.

Артем не спит. Он полулежит, откинувшись на подушки.

Аппарат Илизарова на ноге выглядит все так же пугающе, но бинтов на лице стало меньше, обнажив красные, заживающие рубцы на скуле.

Он осунулся.

Идеальные мышцы, лишенные тренировок, немного спали, лицо заострилось.

Но для меня сейчас, в этой тускло освещенной палате, он кажется парадоксально красивее, чем раньше. Он стал настоящим.

— Опять углеводы, Соколова? — его голос звучит хрипло, но в нем больше нет того едкого яда. Только измученная нежность.

— Хуже, капитан, — я улыбаюсь, придвигая свой привычный стул к кровати. — Сегодня домашние тефтели в томатном соусе и картофельное пюре. Настоящая калорийная бомба. Планирую окончательно разрушить ваш мышечный каркас.

Уголки его губ чуть вздрагивают в подобии улыбки.

Левая рука все еще в гипсе, а правой, исколотой капельницами, он двигает с трудом. Я вижу, как он морщится от боли, пытаясь дотянуться до стакана с водой на тумбочке.

— Стой. Я сама.

Я перехватываю стакан, приподнимаю его голову, подкладывая ладонь под затылок.

Его волосы, отросшие за эти недели, щекочут мне кожу.

От него пахнет больницей, медикаментами и каким-то неуловимым, терпким мужским теплом, от которого у меня каждый раз замирает сердце.

Я осторожно пою его, стараясь не задеть повязки. Наши лица так близко, что я вижу свое отражение в его потемневших, серых глазах.

Он смотрит на меня не отрываясь без насмешки.

— Я тяжело к этому привыкаю, — произносит он вдруг, когда я ставлю стакан обратно.

— К моим тефтелям? — пытаюсь отшутиться я, открывая контейнер. Комнату мгновенно заполняет одуряющий запах домашней еды, вытесняя больничный дух.

— К тому, что я беспомощный кусок мяса, — жестко отрезает Артем.

Он отводит взгляд, челюсти сжимаются. Гордость — это то, что заживает у мужчин медленнее всего.

— И к тому, что ты возишься со мной каждый день. После всего, что