Пышное счастье для сурового капитана - Юлия Обручева

Я замираю с ложкой в руке. Воздух в палате вдруг становится густым и тяжелым.

— Выключи командира, Громов, — тихо говорю я, зачерпывая пюре и поднося ложку к его губам. — Открывай рот.

Он послушно ест. Мы молчим несколько минут, нарушаемых только стуком ложки о пластик и шумом дождя за окном.

В этой рутине, в этом банальном кормлении с ложечки взрослого, сильного мужчины, кроется такая интимность, от которой у меня потеют ладони. Я убираю случайную каплю соуса с его подбородка бумажной салфеткой.

И в этот момент его правая рука медленно поднимается и перехватывает мое запястье.

Его пальцы слабые, но горячие, как раскаленные угли. Я вздрагиваю, и задерживаю дыхание.

— Я помню, Лера, — шепчет он, глядя мне в глаза с такой пронзительной искренностью, что мне хочется спрятаться. — Я помню пожар. Как рухнула балка. Как стало невыносимо жарко и темно. Я задыхался, думал, что это конец. Но в наушнике был твой голос.

Он проводит большим пальцем по внутренней стороне моего запястья. Медленно. Ласково.

По моему телу прокатывается волна дрожи.

— Ты командовала ими. Ты не давала мне закрыть глаза. Твой голос... он такой мягкий, но в нем было столько силы. Ты держала меня над пропастью, пока они не вытащили меня. И сейчас... — он обводит взглядом мою пухлую фигуру, спрятанную в свитер, мои круглые щеки, мои мягкие руки, но в этом взгляде больше нет критики. — И сейчас ты продолжаешь меня держать.

У меня в горле встает колючий ком. Глаза нестерпимо щиплет. Я всю жизнь пряталась от таких взглядов, привыкнув к тому, что меня оценивают по размеру одежды.

— Ты просто на сильных обезболивающих, капитан, — мой голос предательски дрожит. Я пытаюсь высвободить руку, но он не пускает. Слабо, но настойчиво удерживает.

— Я был идиотом, — глухо продолжает Артем, и его голос ломается. — Самовлюбленным, слепым кретином, который гнался за идеальной картинкой. За кубиками пресса, за стандартами, за пустышкой. Я смотрел на тебя и видел только то, что хотел видеть, чтобы потешить свое эго. А когда мир рухнул... от идеальной картинки не осталось ничего. Осталась только ты. Настоящая, живая и самая красивая.

Слеза все-таки срывается с моих ресниц.

Артем медленно, преодолевая боль тянет меня на себя.

Я подаюсь вперед, боясь сделать ему больно, опираюсь свободной рукой о край матраса.

Мое лицо оказывается в паре сантиметров от его. Я чувствую его прерывистое, горячее дыхание на своих губах.

Свободной рукой он неловко заправляет выбившуюся прядь моих волос за ухо.

Его пальцы скользят по моей щеке, по линии шеи. Каждое его прикосновение обжигает, оставляя за собой дорожку электрических искр.

— Не прячься от меня больше, — шепчет он прямо в мои губы. — Пожалуйста.

Я закрываю глаза, сдаваясь этой гравитации, и осторожно, едва касаясь, чтобы не задеть его раны, прижимаюсь лбом к его лбу.

В этот момент нет ни идеального капитана, ни неспортивного диспетчера.

Есть только мужчина, разбитый на осколки, и женщина, которая точно знает, как собрать их воедино.

Глава 7

Прошло два месяца.

Зима ударила по городу внезапным, злым морозом, покрыв тротуары предательской коркой льда.

Я проворачиваю ключ в замке его квартиры.

Дверь легко поддается. Артем тяжело дышит у меня за спиной, опираясь на металлические костыли.

Выписка, бумажная волокита и подъем на третий этаж (лифт, по закону подлости, сломался именно сегодня) вымотали его окончательно.

— Добро пожаловать домой, капитан, — тихо говорю я, распахивая дверь и нащупывая выключатель.

Вспыхивает холодный светодиодный свет.

Квартира Громова — это торжество минимализма и функциональности.

Серые стены, кожаный диван, стеклянный стол, турник в коридоре и ни одной лишней детали.

Здесь пахнет застоявшимся воздухом, пылью и легким ароматом его парфюма, который не успел выветриться за эти недели.

Это берлога одинокого, зацикленного на себе хищника. И сейчас этот хищник ранен.

Я помогаю ему переступить порог.

Аппарат Илизарова сняли неделю назад, заменив его на жесткий ортез, но наступать на правую ногу ему все еще нельзя.

Левая рука уже без гипса, но сустав зафиксирован тугой повязкой.

Громов двигается неловко, тяжело перенося вес на костыли. С каждым его шагом по полу раздается глухой металлический стук.

— Я сам, Лера, — глухо бросает он, когда я пытаюсь помочь ему стянуть куртку.

Его челюсти плотно сжаты. Я вижу, как на виске бьется жилка.

Больница была безопасным буфером.

Там он был пациентом, окруженным врачами и капельницами. Здесь, в своем идеальном мире, где раньше он отжимался по сто раз от пола, его беспомощность бьет его наотмашь.

Я отступаю на шаг, позволяя ему бороться с молнией куртки.

Пальцы левой руки слушаются плохо. Он дергает замок раз, другой. Ткань заедает.

— Черт! — рычит Артем, и в этом звуке столько ярости и бессилия, что у меня сжимается сердце. Он с силой дергает непослушную куртку, теряет равновесие.

Один костыль с грохотом летит на пол. Артем пошатывается, инстинктивно пытаясь опереться на больную ногу. С его губ срывается сдавленный стон, лицо мгновенно бледнеет.

Я кидаюсь к нему быстрее, чем успеваю подумать.

Подныриваю под его здоровую руку, принимая на себя его вес.

Мои мягкие плечи, которые я всю жизнь считала своим недостатком, сейчас становятся для него единственной надежной опорой.

Он тяжело наваливается на меня, тяжело дыша, утыкаясь лицом куда-то мне в макушку.

— Держу, — шепчу я, обхватывая его за талию обеими руками. Под тонкой тканью его футболки я чувствую, как бешено колотится его сердце и как дрожат напряженные мышцы. — Я держу тебя, Тема. Все хорошо.

— Ни черта не хорошо, — хрипит он, не пытаясь отстраниться. — Посмотри на меня, Лера. Я жалкий калека в собственной прихожей. Я даже куртку снять не могу без того, чтобы не рухнуть. Зачем тебе это? Зачем тебе я сдался?

Он выдыхает эти слова с такой горечью, что у меня наворачиваются слезы. Но сейчас не время для жалости. Я должна быть его диспетчером. Его маяком.

Медленно и очень осторожно я поднимаю голову, заставляя его посмотреть мне в глаза.

— Послушай меня, Громов, — говорю я твердо, хотя внутри все дрожит. — Ты жив. Ты дышишь. И ты сейчас стоишь здесь, обнимая меня. Если ты думаешь, что мне был нужен тот глянцевый манекен с кубиками пресса, который отпускал идиотские шутки про мою фигуру, то ты ошибаешься. Мне нужен мужчина, который боролся и справился. И это именно ты, Артем. Ты — самый сильный человек, которого я знаю.

Его взгляд — темный, штормовой, полный невысказанной боли и отчаянной надежды —