Пышное счастье для сурового капитана - Юлия Обручева

— Валерия — моя женщина. Моя пара. И если я услышу в этой части хоть одно кривое слово, хоть один смешок или сплетню в ее адрес... вы будете мыть гараж зубными щетками до конца своих дней, а потом я лично выбью из каждого дурь на татами. Вопросы есть?

В коридоре стоит гробовая тишина.

А потом Петров — огромный, суровый Петров, который выносил его из огня, — вдруг широко, искренне улыбается.

— Никак нет, кэп! — бодро рапортует он. — Вопросов нет. Совет да любовь! Только вы это... Валерия Сергеевна, вы уж его сильно углеводами не кормите, а то нам его в следующий раз не поднять будет!

Напряжение лопается, как мыльный пузырь. Гараж взрывается хохотом.

Ребята начинают свистеть, хлопать друг друга по спинам и подмигивать нам.

Никакой жалости. Никаких насмешек. Только искреннее, мужское уважение к капитану, который не побоялся признать свою правду, и к диспетчеру, которая не дала ему погибнуть.

Артем смотрит на меня сверху вниз, и в уголках его глаз собираются лучики морщинок от улыбки.

— Ну что, Соколова? — тихо спрашивает он, заправляя прядь моих волос за ухо. — Справишься с таким проблемным коллективом?

Я кладу голову ему на плечо, чувствуя себя самой красивой, самой любимой и самой защищенной женщиной на планете.

— Я диспетчер, капитан Громов. Я справляюсь со всем на свете.

Эпилог

Пять лет спустя

Воскресное утро пахнет ванилью, корицей и абсолютным, концентрированным счастьем.

Солнечные лучи пробиваются сквозь легкие занавески нашей просторной кухни, путаясь в моих распущенных волосах.

Я стою у плиты ловко переворачивая на сковородке пышные оладьи.

Моя фигура за эти пять лет ничуть не приблизилась к журнальным стандартам, скорее наоборот — после родов я стала еще мягче, еще округлее.

Но теперь, глядя в зеркало, я вижу не лишние килограммы, а женщину, которую любят до сумасшествия. Женщину, которая подарила жизнь.

— Мама! Голит! — звонкий детский голосок разрывает утреннюю тишину.

В кухню, смешно топая босыми пятками по теплому полу, влетает трехлетний Даня.

Маленький ураган с моими круглыми щеками и пронзительными, серьезными серыми глазами Артема.

На нем надета крошечная пластиковая каска пожарного, которая постоянно съезжает набекрень.

— Ничего не горит, мой хороший, это просто сироп карамелизуется, — со смехом отвечаю я, подхватывая сына на руки. Он тут же доверчиво прижимается к моей груди, обнимая за шею пухлыми ручками.

Следом за ним в дверном проеме появляется Артем.

Мое дыхание, как и пять лет назад, на секунду замирает.

Время обошлось с ним милосердно, лишь добавив пару суровых морщинок в уголках глаз да серебристую нить седины на висках.

Артем в отличной форме я вижу широкие плечи, литые мышцы под тонкой серой футболкой.

Лишь легкая, почти незаметная для чужого глаза хромота и россыпь белесых шрамов на ребрах напоминают о том страшном дне.

Он давно вернулся в строй, пошел на повышение, но дома этот стальной командир превращается в самого нежного мужчину на свете.

Артем подходит к нам. От него пахнет свежестью после душа и тем самым тестостероном, от которого у меня до сих пор мурашки по коже.

Он целует Даню в макушку, снимая с него пластиковую каску, а затем переводит свой потемневший, штормовой взгляд на меня.

— Доброе утро, жена, — его голос звучит низко, с хрипотцой, от которой подкашиваются колени.

Он обхватывает меня за талию своей большой, горячей ладонью — прямо поверх футболки, притягивая к себе вместе с сыном.

Его пальцы привычно и ласково поглаживают мой живот. В этом простом жесте столько собственничества и восхищения, что все старые комплексы кажутся нелепым сном.

Для него каждая моя складочка, каждый изгиб — это абсолютный идеал.

— Доброе утро, Тема, — улыбаюсь я, убирая со лба непослушную прядь. — Как спалось?

— Плохо, — Артем наклоняется ближе, касаясь губами моей шеи.

Его дыхание обжигает кожу.

— Какая-то невероятно соблазнительная женщина сбежала из моей кровати в шесть утра печь оладьи. Я требую компенсации.

Даня радостно хихикает, думая, что папа играет, и пытается поймать Артема за нос. Артем со смехом перехватывает сына, легко усаживая его к себе на широкие плечи. Малыш победно визжит.

— Компенсация на столе, Громов, — я киваю на тарелку с горкой горячих оладий, политых вишневым вареньем. — Углеводы, как вы и заказывали.

Артем смотрит на меня поверх головы смеющегося сына. В его глазах больше нет ни льда, ни вызова. Только бесконечная, глубокая, как океан, любовь и благодарность.

— Знаешь, Лера... — он делает шаг ко мне и свободной рукой зарывается в мои волосы, мягко заставляя поднять голову. — Пять лет назад я думал, что потерял все. Свою форму, свою жизнь, свое будущее. А оказалось, что под теми обломками я нашел самое главное.

Он нежно целует меня в губы.

— Я люблю тебя, моя идеальная диспетчер Соколова, — шепчет он, отрываясь от моих губ. — Больше жизни.

— И я тебя, Громов, — тихо отвечаю я, прижимаясь щекой к его груди и слушая, как ровно и сильно бьется его сердце.

Мы стоим посреди залитой солнцем кухни: сильный, изломанный жизнью, но не сломленный мужчина, его пухлая, уютная и невероятно счастливая жена, и наш маленький сын, звонко смеющийся на папиных плечах.

Мы никогда не подходили ни под один стандарт. Мы не пара с обложки. Но наш мир — теплый, вкусный, пропахший вишней и безусловной любовью — это самый идеальный мир из всех возможных. И я не променяла бы в нем ни единой детали.