Ненужная ректорша. Развод по королевскому приказу - Майкл Скофилд

Я подошла к трону.

Рейнар следил за каждым моим шагом.

Я положила золотое солнце на подлокотник его трона.

— Это твоё, — сказала я.

Потом сняла с шеи тонкую цепочку с маленьким ключом от королевских покоев. Положила рядом.

— Это тоже.

Марта тихо плакала.

Серафина смотрела на меня так, будто я портила ей заранее написанную сцену. В её версии я должна была упасть, умолять, цепляться за прошлое.

Но прошлое вдруг стало слишком тяжёлым, чтобы тащить его дальше.

Я повернулась к залу.

— Господа, благодарю за внимание к моему разводу. Надеюсь, представление оправдало ваши ожидания.

Никто не ответил.

Я пошла к дверям.

— Элиана! — голос Рейнара остановил меня почти у выхода.

Почти.

Но не остановил до конца.

Я обернулась.

Он стоял у помоста, сжав руку на рукояти меча. Слишком гордый, чтобы попросить. Слишком умный, чтобы не понимать: что-то пошло не так. Что-то вышло из-под контроля. Я вышла.

— Если ты переступишь этот порог, — сказал он, — назад дороги не будет.

Я посмотрела на него. На мужчину, которого когда-то ждала ночами. На короля, ради которого училась молчать. На мужа, который решил, что может сделать меня никем одним росчерком пера.

— Рейнар, — сказала я тихо. — Ты сам сжёг дорогу назад. Я просто больше не стою в огне.

И вышла.

За дверями действительно не было дворцового вестибюля.

Там стояла ночь.

Не обычная дворцовая ночь, пахнущая розами и мокрым камнем, а чужая, северная, глубокая. Под ногами лежал снег, хотя во дворе была весна. Над головой висело чёрное небо, полное низких звёзд.

Передо мной ждала карета.

Старая, высокая, вырезанная из тёмного дерева, на котором серебрились узоры в виде закрытых глаз. Лошадей не было. Кучера тоже.

На дверце светилась надпись:

Ректорша, ваше место ждёт.

Я остановилась.

Позади, в распахнутых дверях, шумел двор. Там оставались король, корона, унижение, моя прежняя жизнь.

Впереди стояла карета без лошадей, ведущая в проклятую академию, где, по слухам, умирали все ректоры.

Странно.

Первое казалось страшнее.

Я подняла руку к дверце.

Браслет на запястье нагрелся, но уже не жёг. Скорее узнавал.

Из темноты внутри кареты донёсся шёпот. Женский. Мужской. Детский. Сотни голосов, сплетённых в один.

— Наконец-то.

Я открыла дверцу.

Перед тем как сесть, обернулась в последний раз.

Рейнар стоял в дверях зала. Свет свечей горел за его спиной, делая его похожим на статую прежнего мира. Рядом с ним застыла Серафина, бледная, злая, испуганная. Чуть дальше плакала Марта. Канцлер держал свиток о разводе так, будто тот превратился в змею.

Я не помахала.

Не поклонилась.

Не сказала прощай.

Некоторые прощания слишком велики для слов.

Я села в карету.

Дверца закрылась сама.

Мягко.

Окон не было, но я всё равно увидела, как дворец начал отдаляться. Не карета ехала прочь — будто сам мир решил передвинуться, оставив короля в его сияющей клетке.

На сиденье напротив лежал чёрный конверт.

Моё имя было выведено серебряными чернилами.

Не бывшая королева.

Не леди Вейр.

Не разведённая супруга Его Величества.

Просто:

Элиане, выбранной ректорше Ночной Короны.

Я сломала печать.

Внутри была одна строка:

Вы не первая, кого пытались стереть. Но вы можете стать последней.

Карета резко тронулась.

Где-то далеко за спиной, во дворце, должно быть, снова заиграла музыка. Придворные наверняка уже придумывали, как расскажут этот вечер: одни — как трагедию, другие — как скандал, третьи — как безумие женщины, не сумевшей достойно принять развод.

Пусть говорят.

Слова больше не держали меня за горло.

Я прижала письмо к груди и впервые за много лет позволила себе не быть красивой, спокойной, удобной.

Слёзы пришли беззвучно.

Не для Рейнара.

Не для короны.

Для той женщины, которая столько лет стояла рядом с троном и верила, что если любить достаточно терпеливо, тебя однажды выберут.

Бедная глупая Элиана.

Её больше не было.

Или, может быть, наоборот — она только начиналась.

Карета неслась сквозь ночь, где не было дороги. За стенками шептал ветер, похожий на дыхание огромного зверя. Браслет на запястье пульсировал всё тише, будто подстраивался под новое сердце.

Я закрыла глаза.

И снова увидела колыбель.

Белую.

Лунный свет.

Маленькую ладонь, тянущуюся ко мне.

Голос, тонкий, далёкий, испуганный:

— Мама?

Я распахнула глаза.

— Кто здесь?

Ответа не было.

Только карета летела быстрее.

А на моём запястье знак раскрытого глаза светился всё ярче, будто кто-то по ту сторону ночи наконец смотрел прямо на меня.

И ждал, когда я вспомню.

Глава 2. Академия, которая пожирает своих хозяев

Карета остановилась так резко, будто врезалась не в дорогу, а в чужую волю.

Я очнулась от толчка, сжимая в пальцах чёрный конверт. Сначала мне показалось, что прошло всего несколько минут с тех пор, как дворец исчез за спиной. Потом я поняла: за стенками кареты больше не было дворцовой ночи.

Там ждал другой мир.

Холод проникал сквозь дерево, ткань, кожу, кости. Не обычный зимний холод, от которого можно укрыться мехом или огнём. Этот холод был древним и внимательным. Он будто пробовал меня на вкус, решая, достаточно ли во мне страха, чтобы впустить его глубже.

Я медленно подняла руку к запястью.

Браслет потемнел окончательно. Белое золото стало похожим на старое серебро, найденное в могиле. Знак раскрытого глаза больше не светился, но я чувствовала его под кожей, как второе сердцебиение.

— Приехали? — спросила я вслух.

Ответил мне скрип дверцы.

Она открылась сама.

В карету ворвался ветер.

Я зажмурилась, потому что он ударил в лицо снегом, резким запахом хвои, влажного камня и чего-то ещё — горелой бумаги, старой крови, пепла после пожара, который погас много лет назад, но так и не был забыт.

Когда я открыла глаза, передо мной стояла академия.

Ночная Корона.

Дворцовые сказки не врали. Просто они были слишком мягкими.

Замок поднимался над чёрными скалами так, словно его не построили, а вырезали из самой горы. Высокие башни тянулись к небу, кривые и острые, как пальцы мертвеца, застывшие в последней молитве. Окна горели редкими синими огнями. Ветер бился в арки, заставляя их стонать. Над главным входом висел каменный герб: закрытый глаз в короне из семи шипов.

Я невольно сжала письмо.

— Прекрасно, — сказала я в пустоту. — Именно такого гостеприимства мне сегодня и не хватало.

Никто не ответил.

Лошадей у кареты по-прежнему не было. Кучера тоже. Но на снегу передо мной тянулись глубокие следы колёс, словно экипаж прибыл сюда по настоящей дороге, а не вынырнул из невозможной тьмы.

Я