Ненужная ректорша. Развод по королевскому приказу - Майкл Скофилд

class="p1">Лорд Вассен стоял перед людьми без маски. Его жертвы говорили. Не все смогли. Некоторым хватило просто присутствовать.

Суд не был быстрым.

Не был красивым.

Не был удобным.

Но никто не исчез.

Никому не стёрли память.

Никого не назвали слишком слабым для правды.

Это был новый закон.

Неловкий.

Раненый.

Но живой.

Серу Лаурен судили отдельно.

Она свидетельствовала три дня.

На четвёртый Марта вышла из зала и долго стояла во дворе под снегом.

Я подошла к ней.

— Как ты?

— Не знаю.

— Это честный ответ.

Она посмотрела на окна суда.

— Я не простила.

— Не обязана.

— Но когда она назвала имена… я поняла, что если она умрёт быстро, эти дети не получат свои истории.

— Да.

Марта закрыла глаза.

— Значит, пусть живёт и говорит.

Это тоже было приговором.

Иногда тяжелее смерти.

Весной Ночная Корона зацвела.

Никто не ожидал.

На развалинах западной стены появились тёмно-синие цветы с серебряными прожилками. Верна Сол сказала, что таких растений не существует. Дариан Кроу тут же начал писать трактат о невозможной флоре постпроклятых образовательных пространств. Эрик предложил назвать цветы “кроуплачи”, потому что мастер Кроу прослезился от восторга. Дариан пригрозил оставить его на второй год.

Лира смеялась так громко, что птицы вспорхнули с крыши.

Мира бегала по двору с другими детьми.

Иногда останавливалась, прислушивалась к стенам.

Иногда морщилась.

Иногда говорила:

— Нет, я сейчас занята.

И академия, удивительное дело, слушалась.

Я наблюдала за ней из окна кабинета.

Люциан вошёл без стука.

— Ты когда-нибудь научишься?

— Нет.

— Я уже почти привыкла.

— Опасный признак.

Он положил на стол новую карту.

— Из северных земель пришёл ответ. Там нашли ещё одно бывшее хранилище Хранителей.

Я провела пальцами по карте.

— Дети?

— Возможно. Или документы.

— Значит, едем.

— Я знал, что вы это скажете.

— Поэтому вошёл без стука?

— Нет. Это из вредности.

Я посмотрела на него.

— Мира поедет?

— Она захочет.

— Она ребёнок.

— Она свободна.

Я вздохнула.

— Ненавижу, когда мои слова используют против меня.

— Теперь понимаете, что чувствуют все вокруг.

Он подошёл ближе.

За окном Мира спорила с Эриком о том, можно ли обучать двери грубости. Эрик уверял, что некоторые двери сами кого угодно научат.

— Мы спросим её, — сказала я.

Люциан кивнул.

— Рядом, не вместо.

Я улыбнулась.

Он запомнил.

Может быть, чувство и правда можно было начать заново.

Вечером мы втроём сидели на уцелевшей части западной стены.

Я, Мира и Люциан.

Солнце садилось за северные скалы, окрашивая снег в розовый цвет. Академия шумела за спиной: дети ужинали, преподаватели спорили, кто-то пел внизу старую песню, которую нашли в одном из освобождённых писем.

— Мама, — сказала Мира.

— Да?

— А я правда могла стать ректоршей?

— Правда.

— А сейчас?

Я посмотрела на неё.

— Сейчас ты можешь стать кем захочешь.

— А если однажды захочу?

Сердце сжалось.

Но уже не от страха.

От понимания.

— Тогда академия будет ждать твоего решения. Не наоборот.

Она кивнула.

— Хорошо.

— Но сначала, — добавил Люциан, — рекомендую освоить арифметику. Ректор, не умеющий считать, опаснее проклятия.

Мира фыркнула.

— Я умею.

— Тогда сколько будет семь умножить на восемь?

Она задумалась.

— А сколько будет архимаг, умноженный на занудство?

— Один Люциан Мор, — сказала я.

Мира расхохоталась.

Люциан посмотрел на нас с притворным оскорблением.

— Я окружён неблагодарностью.

— Ты сам остался, — сказала я.

Он посмотрел на меня.

— Да.

Одно слово.

Простое.

Тёплое.

Без клятвы.

Без трагедии.

Без жертвы.

Лучше любого обещания.

Мира положила голову мне на плечо.

— Мне нравится здесь.

Я обняла её.

— Мне тоже.

— Даже если академия страшная?

— Особенно потому, что она больше не притворяется нестрашной.

Мира подумала.

— А мы?

— Что мы?

— Мы тоже больше не притворяемся?

Я посмотрела на двор, где бывшие ненужные дети учились жить без стекла, бывшие изгнанники строили новые стены, бывший король писал письма без оправданий, бывшая злодейка называла имена, а мужчина без сердца снова учился оставаться.

— Нет, — сказала я. — Больше не притворяемся.

Ночная Корона за нашими спинами тихо вздохнула.

Не как зверь.

Как дом.

И впервые я не услышала в её дыхании требования.

Только жизнь.

Когда совсем стемнело, на стене над главным входом проявилась новая надпись.

Не приказ.

Не пророчество.

Не предупреждение.

Просто строка, будто академия наконец научилась говорить мягко:

Здесь помнят тех, кого пытались стереть.

Мира прочитала вслух.

Потом добавила:

— И тех, кто сам себя нашёл.

Слова вспыхнули и стали частью надписи.

Я рассмеялась.

Люциан покачал головой.

— Академия портится под вашим влиянием.

— Нет, — сказала Мира. — Исправляется.

Я посмотрела на дочь.

На дом.

На руины, которые стали началом.

И поняла: история о ненужной жене закончилась не тем, что её снова выбрали.

Она закончилась тем, что она сама перестала просить место у чужого трона.

Я больше не была ненужной.

Не потому, что король раскаялся.

Не потому, что дочь нашлась.

Не потому, что академия признала.

А потому что я наконец поняла: нужность не выдают приказом, браком, короной или любовью.

Её нельзя забрать разводом.

Её нельзя стереть из летописей.

Она начинается там, где женщина впервые говорит:

я есть.

И остаётся стоять.

На следующий день Ночная Корона открыла ворота.

Не для войны.

Для тех, кто шёл домой.