Мой сломленный феникс - Анна Сергеевна Одувалова

Но когда парень наконец появляется, мое раздражение тает как дым. Он врывается в студию с такой энергией, что воздух вокруг словно заряжается электричеством.

— Прости, пробки, — бросает он, снимая куртку. — Начинаем?

Мы идем в студию, и работа поглощает нас с головой. В одном из пассажей я снова чувствую ту же проблему с дыханием, поэтому злюсь и немного смущаюсь, что не могу сделать так идеально, как делает он. Это бесит!

— Подожди, — говорит Энджел. — Вдох должен идти отсюда.

Он встает у меня за спиной. Невольно вздрагиваю, так как эмоции слишком сильные. Я чувствую его присутствие, хотя парень не прикасается ко мне. Его ладонь зависает в воздухе у моих лопаток. Не касаясь, но так близко, что я чувствую тепло, исходящее от пальцев.

— Вдохни ниже. — Его голос звучит прямо у моего уха. Теплое дыхание касается шеи. Я вся — как напряженный нерв. Дыхание сбивается, но я пытаюсь не выдать волнения.

Странно, но я чувствую, как дыхание само опускается глубже. Следующий дубль получается идеальным. Энджел отходит первым, без комментариев. А мне почему-то жарко в этой маленькой студии. Между нами словно дрожит воздух. Витает что-то незримое и непонятное. То, чего я совершенно не жду.

Позже, в гримерке, Энджел поправляет мне монитор-наушник. Его пальцы на секунду касаются края уха — быстро, профессионально, — но от этого мимолетного прикосновения по коже бегут мурашки. Мой взгляд замирает на его полыхающей маске, но Энджел первый отводит глаза. Что это вообще было?

Работаем до позднего вечера. Когда наконец выбираемся из студии, на улице уже совсем темно и по-осеннему холодно. Энджел придерживает мне дверь, и мы выходим в ночной воздух. Ветер бросает прядь волос мне на лицо. Рука Энджела вздрагивает и тянется к моей щеке, но парень отступает. Я сама убираю волосы за ухо, но не скрываю вопроса в глазах. Да, я его дразню, хоть это и неправильно.

— Границы — тоже ритм, — отвечает он на мой невысказанный вопрос, и в его глазах мелькает что-то, что я не могу расшифровать.

Сегодня до дома меня довозит Энджел. Он не предлагает, не спрашивает, просто открывает передо мной дверь магмобиля, а я не спорю.

Когда магмобиль останавливается, я на секунду задерживаюсь в салоне, чувствуя странное нежелание возвращаться в ту напряженную тишину, что ждет меня внутри.

— До завтра, — говорит Энджел, и его голос звучит мягче, чем обычно.

— До завтра, — отвечаю я и выхожу на холодный ночной тротуар.

Стою и смотрю, как его машина исчезает в ночи, чувствуя себя зажатой между двумя мирами. Одним — полным музыки и загадочной близости. И другим — наполненным невысказанными словами и призраком несостоявшегося поцелуя. И меня тянет и к тому, и к другому.

Дверь в квартиру Ника закрывается за мной с тихим щелчком, и пространство встречает меня гулкой, оглушительной тишиной. Пустота здесь ощущается почти физически — она висит в неподвижном воздухе.

Ника нет. Я щелкаю выключателем, и холодный электрический свет лишь подчеркивает безжизненность пространства.

Скинув куртку и обувь, иду в душ. Репетиции выматывают и морально, и физически. Горячая вода должна смыть усталость и напряжение дня, но сегодня она не помогает. Я стою под почти обжигающими струями, закрыв глаза, но вместо расслабления в голове проносятся обрывки сегодняшнего дня: взгляд Ника, полный невысказанного; тепло руки Энджела у моей спины; его дыхание на шее…

Я резко выключаю воду, словно пытаясь прервать этот поток образов.

Заворачиваюсь в халат и иду на кухню. Механически готовлю простой ужин — пасту с соусом. На двоих. Ставлю тарелку для Ника в микроволновку, накрываю пищевой пленкой. Свою ем у окна, глядя на ночной город. Огни окон в соседних домах кажутся такими далекими и чужими.

Потом беру чашку чая и устраиваюсь на широком подоконнике в гостиной, поджав под себя ноги. Пытаюсь читать, но слова расплываются перед глазами. Взгляд раз за разом возвращается к часам.

Полночь…

Час…

Где он? Почему не пишет? Но и я не пишу. Гордость? Обида? Страх показаться навязчивой? Все вместе. Мы ведь ничего друг другу не должны. Ничего друг другу не обещали.

Беспокойство начинает грызть изнутри. Я вспоминаю его вчерашние слова, его отстраненность. Может, он решил, что так будет лучше? Может, он… не вернется?

Эта мысль заставляет меня встать и начать бесцельно бродить по квартире, поправляя уже идеально лежащие вещи, хотя умом я понимаю: Ник не уйдёт из своей квартиры. Это глупо. Да и не ругались мы!

И вот, уже далеко за полночь, в замке поворачивается ключ.

Я замираю посреди гостиной. Дверь открывается, и в проёме появляется Ник. Он стоит за порогом. Волосы мокрые и растрепанные, на куртке блестят капли воды. В руках парень сжимает букет, и дождевые капли на лепестках — как роса.

Ник делает несколько шагов внутрь, и дверь закрывается за его спиной. Вода с его куртки капает на пол. Взгляд темный, серьезный, полный какого-то странного решительного смирения.

— Я вел себя как мудак, — говорит он тихо, голос хриплый.

Он не продолжает. Вместо этого делает решительный шаг вперед и протягивает мне цветы. Принимаю осторожно букет, а Ник обхватывает мое лицо холодными ладонями и решительно целует.

Это не тот нежный, робкий поцелуй у бара. Этот поцелуй — признание. Признание вины, тоски, того, что он, как и я, не мог забыть. Его губы горячие, влажные от дождя. Они прижимаются к моим с такой силой, что у меня перехватывает дыхание. Я отвечаю ему с той же жадностью. Мои руки вцепляются в его мокрую куртку, притягивая ближе. Букет падает на пол, но мы этого даже не замечаем.

Ник срывает с себя куртку, отбрасывает в сторону. Мои пальцы лихорадочно расстегивают пуговицы и стаскивают с его плеч рубашку. Его руки развязывают пояс моего халата. Прикосновения больше не робкие, не вопросительные. Они уверенные, требовательные, словно мы оба устали от недомолвок и запретов.

Не разрывая поцелуя, мы движемся в сторону спальни, спотыкаясь о разбросанную одежду. Мир сузился до прикосновений, до запаха его кожи, смешанного с запахом дождя, до звуков нашего учащенного дыхания.

Ник прижимает меня к стене. Его губы опускаются на мою шею, а руки скользят по бедрам. Каждое прикосновение — это и вопрос, и ответ. В его ладонях — вся накопленная за эти дни нежность и вся ярость от вынужденной дистанции. В