Мой сломленный феникс - Анна Сергеевна Одувалова

Мы работаем почти в полной тишине, если не считать сухих технических указаний, которые он изредка бросает мне в наушники. Голос Энджела лишен всякой эмоциональной окраски, он инструмент в этом процессе, такой же, как микрофон или пульт.

И я пою. Странное дело — сегодня у меня получается лучше, чем когда-либо. Голос звучит светло и ясно, без той надрывающей душу боли, что рвалась наружу на концерте. Вся боль ушла внутрь, в подтекст, в ту самую глубину, где рождается настоящее искусство. Она больше не рвет меня на части, а стала топливом, энергией, которая питает каждую ноту, делая ее живой, объемной, настоящей. Я пою не о своей боли. Я пою о боли вообще. И в этом есть какое-то освобождение.

Когда сессия заканчивается, я быстро собираю вещи, стараясь уйти первой. Но он, кажется, предвидел это. В коридоре у лифтов, в зоне, куда редко заглядывают посторонние, Энджел ждет меня.

Маски на нем нет. Передо мной снова Ник. Но он не приближается ближе чем на два шага, соблюдая незримую, но четкую границу.

Он не пытается что-то объяснить, просто смотрит на меня и говорит спокойно, почти обреченно:

— Ты права.

Я замираю, сжимая ремень сумки. Эти два слова звучат громче любого крика.

— Я отнял у тебя право решать, зная всю правду, — продолжает он. Его голос ровный, но в нем слышна усталость, тяжесть прожитых в обмане дней. — Я думал, что так защищаю. И тебя, и себя. Но да, я думал только о себе и своем удобстве.

Парень делает паузу. В коридоре так тихо, что слышно гудение лифтовых механизмов где-то в шахте.

— Прости меня, Мона.

Эти слова, казалось бы, те самые, которых я, возможно, ждала. Но сейчас они висят в воздухе. Я смотрю на него — на знакомые руки, на ту самую линию губ, на глаза, в которых я когда-то видела дом. И не нахожу там ответа на главный вопрос.

— Я до сих пор не понимаю, — говорю я тихо, и мой голос звучит не как обвинение, а как констатация печального факта. — Кто ты? Тот, кто готовил мне завтрак и слушал мои безумные истории о студии? Или тот, кто стоял за пультом и требовал идеального звука? Где заканчивается один и начинается другой? Или… — Я замолкаю, подбирая слова. — Или ты всегда был только Энджелом, а Ник… Ник был просто удобной ролью? А, может быть… ты кто-то третий?

Он молчит. И в его молчании — весь ответ. Эти две личности срослись в нем так тесно, что уже не отделить одно от другого.

Мне вдруг становится до тошноты жаль его. Жаль нас обоих. Жаль ту любовь, что оказалась заложницей его славы и его страхов.

— Мне нужно идти, — говорю я, нажимая кнопку вызова лифта.

— Мона… — Он делает неуверенный шаг вперед.

Я поднимаю руку, останавливая его.

— Нет. Все сказано. Ты получил свой ответ на сцене. И я получила свой — здесь.

Я захожу в лифт не оборачиваясь. Он следует за мной, но молчит.

Когда двери смыкаются, я наконец вижу его отражение в полированной стали. Он все так же стоит там, одинокий и раздвоенный, застрявший между двумя своими «я». И я понимаю, что простить его, может быть, когда-нибудь и смогу. Но доверять… Доверять тому, кто сам не знает, кто он… уже нет.

Музыка останется. А все остальное… Все остальное придется оставить здесь, в этом тихом коридоре.

Глава 18

Я бреду по ночному Горскейру после репетиции. Вокруг кипит жизнь. Неон баров режет глаза, из открытых дверей доносятся обрывки песен. Люди смеются, целуются, торопятся куда-то. И я, проходя сквозь этот поток, ловлю себя на мысли: мне относительно хорошо. Лучше, чем было несколько дней до этого момента.

Обида все еще сидит внутри, но она не душит. Я даже отчасти понимаю Ника, который не открылся передо мной. Хотя мне все еще больно оттого, что он недостаточно доверял мне, чтобы рассказать про свою тайну.

Сворачиваю в свой переулок, это короткий путь домой. Здесь темнее, фонари горят через один, отбрасывая островки света и провалы тени. Ключи уже в руке, холодят ладонь. И тогда на краю зрения замечаю движение. Чья-то тень входит в переулок следом за мной. Шаг в такт моему. Я замедляюсь, притворяясь, что копаюсь в сумке, — шаги сзади тоже сбавляют ход.

По спине пробегает холодок. Я останавливаюсь и резко оборачиваюсь, понимая, что убежать в любом случае не успею.

Мужчина стоит под фонарем, в десяти шагах. Свет падает сверху, обрисовывает скулы, прячет глаза.

Ник. В своем обычном образе — темное худи, капюшон, надвинутый на глаза и скрывающий огненные волосы, и руки, спрятанные в карманы спортивных штанов.

Сейчас в нем нет ничего от блистательного Энджела, и я в очередной раз поражаюсь тому, как этот парень умеет перевоплощаться. Он прирожденный актер. Что, если наши чувства — та же умелая игра?

— Мона, — тихо зовет он.

Замираю, на миг подумав, что могу сделать вид, будто не услышала. Но, наверное, это неправильно.

Молчу. Сжимаю ключи так, что металл впивается в кожу. Стою и смотрю. Он делает шаг вперед, выходит на свет, и я вижу лицо. Усталое. Серьезное.

Ник останавливается напротив.

— Я шел за тобой от студии, — признается он наконец, встречаясь со мной взглядом. — Думал, так и не решусь подойти.

— И что заставило решиться? — спрашиваю я. Мой голос звучит отчужденно-спокойно. — Я вроде бы все тебе сказала еще на репетиции. Мне нечего добавить.

— Зато мне есть чего, — отвечает он просто. Помолчав, добавляет: — Я не прошу вернуть все, что было. Сделать вид, будто ничего не произошло. Наверное, это невозможно. Но вдруг… — Он делает паузу. — Получится что-то новое?

Я молчу. Он переводит дух, собираясь с мыслями, а я не могу перестать любоваться его профилем. Все же Ник красивый, несмотря на то, что максимально старается держаться в тени и по очевидным причинам не привлекать к себе внимание.

— Я понимаю, что облажался. Возможно, я действительно не имел права приближаться к тебе, если не был готов раскрыть свое инкогнито. — Он подбирает слова медленно, осторожно, будто они стеклянные. — Но я правда не мог иначе. Наши с тобой отношения — они вопреки. Я просто не сумел