Мой сломленный феникс - Анна Сергеевна Одувалова

Пока она поправляет складки на моем плече, я смотрю в зеркало на свое отражение и почти не узнаю себя. Это кто-то другой — собранный, готовый к битве. В отличие от «Ангелов», маски на мне нет.

Энджела и других «Ангелов» пока не видно. Говорят, они в своей отдельной гримерке. Мне нужно разогреться, найти тихое место, чтобы собраться с мыслями и настроить голос.

Я выхожу в коридор и, прислушиваясь, иду в сторону, откуда доносится меньше всего шума. Нахожу неприметную дверь с табличкой «Синяя», и, решив, что она свободна, приоткрываю ее.

В комнате спиной ко мне стоит мужчина. Он в простой черной майке, его плечи напряжены в знакомом жесте — он настраивает гитару. И эти плечи… эта линия спины…

Я знаю это тело. Я видела его без майки, чувствовала под своими пальцами.

Ник.

Он оборачивается, услышав скрип двери. Не до конца, лишь на четверть оборота, но этого достаточно. Я вижу профиль, который целовала прошлой ночью. Твердый подбородок, знакомый изгиб губ. На столе перед парнем — знакомая маска.

Энджел… Многое становится на свои места, и сердце замирает где-то в желудке.

Наши взгляды встречаются на долю секунды. В его глазах — не удивление, не паника. Лишь глубокая, бездонная тишина и что-то похожее на печаль. Он ничего не говорит. Просто молча надевает маску, скрывая лицо, и становится будто выше, раскованнее. Меняется осанка и поза. Мой простой и любимый Ник превращается в холодного и отстраненного Энджела.

Я отступаю. Мягко закрываю дверь, как будто боюсь разбудить кого-то. Спиной прислоняюсь к холодной стене коридора. В ушах звенит. Боль — острая, режущая — пронзает меня. Он здесь. Он — один из них. Он все это время был тем, кого я боготворила на расстоянии. И он скрывал это. Скрывал от меня. И я не знаю, кто он. Точнее, я не знаю, кто они. Эти два совершенно разных и по-своему восхищающих меня парня. За что они со мной так?

Прижимаю ладонь к шершавой поверхности стены, пытаясь унять дрожь в коленях. В горле стоит ком. Это больно. Больно от обмана, от разрушенного доверия, от осознания, что человек, которому я отдала свое сердце, оказался иллюзией.

Я закрываю глаза, делаю глубокий, дрожащий вдох. Потом еще один. И шепчу в пустоту, в гулкий коридор, себе самой на погибель:

— Я всё равно спою.

Отталкиваюсь от стены. Голова поднята. Не смотрю больше на дверь. Иду по коридору к светящемуся проему сцены, откуда доносится гул зрительного зала. Потому что музыка — это единственное, что осталось настоящим в этом мире рухнувших иллюзий.

Гул зала нарастает с каждым шагом, превращаясь в оглушительный рокот. Я выхожу под ослепительные лучи софитов, и на мгновение мир пропадает — есть только слепящий свет и этот гром, обрушившийся на меня.

Спиной я чувствую его присутствие. Энджел. Ник. Он стоит в двух шагах, но дистанция между нами теперь измеряется не метрами, а предательством.

Я не оборачиваюсь. Не могу. Боюсь, что если увижу эту маску сейчас, что-то во мне сломается окончательно.

Звучат первые ноты оркестровой подкладки. Знакомый трепет пробегает по коже. Я закрываю глаза, делаю вдох — и начинаю.

Наши голоса встречаются в первом же куплете. И происходит чудо, странное и пугающее. Вся боль, вся ярость, все недосказанное, что клокочет во мне, вырывается наружу и вплетается в мелодию. Мой голос становится острее, жестче. Он режет воздух, словно обнаженный нерв. И его голос в ответ — не защита, не оправдание. Это признание. В его партии слышится та же боль, то же раскаяние, тот же страх.

Мы поем на пределе. Не для зала, не для аплодисментов. Мы поем друг для друга. Этот дуэт становится нашим последним, самым откровенным разговором. Каждая нота — невысказанное слово. Каждая пауза — недосказанная фраза. В музыке мы обнажаем сердца, выворачиваем души, рассказывая обо всей боли и невысказанности, что легли между нами непроходимой пропастью.

И в одном такте, на самой высокой ноте, я не выдерживаю и поднимаю на него глаза. Смотрю сквозь пляшущие огни на его маску. И едва заметно, так, что никто, кроме него, не увидит, киваю. Всего один короткий кивок. «Я знаю».

Он замирает. Его вдох, следующий по тексту, запаздывает на полтакта. Пауза, кричащая громче любого слова. «Я понял».

Наша химия на сцене всегда была огнем. Но сегодня это пламя горит иначе — не согревая, а обжигая. Мы не касаемся друг друга, ровно как договорились когда-то в студии. Но пространство между нами вибрирует от напряжения. Каждый взгляд, поворот головы, каждое движение — это диалог. Ярость и прощение. Предательство и тоска.

И это самый сильный номер, мы выжали максимум. Потому что сейчас нет ни капли наигранности. Только сырая, кровоточащая правда, перелитая в музыку. Когда звучит последний аккорд, в зале на секунду воцаряется тишина — ошеломленная, завороженная, — а затем взрывается шквалом аплодисментов.

Я стою, тяжело дыша, глядя в слепящий свет. Сердце колотится где-то в горле. Руки дрожат. Я не смотрю на него. Не смотрю в зал, где должен был стоять тот самый Ник, который привез меня сюда и поцеловал на прощание. Я просто стою, слушая, как гром оваций поглощает последние отзвуки нашей с ним общей боли.

Глава 17

Аплодисменты гремят за спиной, но я поворачиваюсь и ухожу за кулисы. Свет софитов гаснет, оставляя слепые пятна в глазах. Менеджер пытается остановить меня, хватая за локоть:

— Мона, куда? Сейчас интервью, пресс-конференция!

Я вырываю руку, даже не глядя на него.

— Меня не будет.

Мой голос звучит глухо и отстраненно, будто доносится из-под толщи воды. Я не останавливаюсь, пробираясь сквозь суетящихся техников и артистов. Мне нужно убраться отсюда подальше. Сейчас же.

Выхожу через служебный выход на пустынную ночную улицу. Воздух холодный, после раскаленной атмосферы зала он обжигает легкие. Ловлю первый же свободный магмобиль и называю адрес. Не его дома. Той старой квартиры, где все начиналось. Где наконец закончился ремонт и куда я должна была переехать на следующей неделе. Сейчас это мое единственное убежище.

Достаю магфон. Пальцы дрожат. Открываю чат с Лисой. Пишу только три слова:

«Он меня предал».

Ответ приходит почти мгновенно. Лиса, видимо, смотрела трансляцию.

«КТО⁈ Энджел? Что случилось? Ты где?»

Я закрываю глаза, прислоняюсь лбом к холодному стеклу. Мимо проносятся огни ночного города.

«Оба», — отправляю я и выключаю магфон. Мне слишком плохо, чтобы продолжать общение.