Мой сломленный феникс - Анна Сергеевна Одувалова

class="p1">Следующие несколько дней пролетают в тумане. Я не выхожу из квартиры. Не отвечаю на звонки. Лежу на голом полу в своей комнатке, уставившись в потолок. В голове крутятся обрывки: его смех на кухне, тепло его рук, его голос в песне, его маска…

Два образа, которые не складываются в одного человека. Предательство обжигает изнутри, оставляя пустоту и лед.

В понедельник я заставляю себя пойти в универ. Надо же когда-то возвращаться в реальность. Иду по коридору, глядя себе под ноги и стараясь стать невидимой. Но он, конечно, находит меня. Вернее, мы сталкиваемся возле одной из аудиторий.

Ник. В своей обычной одежде, с привычно серьезным выражением лица. Таким, каким я знала его все эти недели. Таким родным и таким чужим одновременно.

Он преграждает мне путь. Его глаза — темные, со следами усталости — смотрят на меня с мольбой.

— Мон… нам надо поговорить…

Я поднимаю на него взгляд. Внутри все сжимается в тугой, болезненный комок.

— Ты мне нужен, — говорю я тихо, но так четко, что каждое слово будто висит в воздухе между нами. — Я тебе это сказала. Накануне концерта. Ты мог не открываться всему миру. Я понимаю маски, контракты, этот весь цирк. Но ты должен был открыться мне. Или же не приближаться ни в одном из образов. Так было бы честно. Но ты не сделал ни того, ни другого.

Он открывает рот, чтобы что-то сказать. Видно, как слова застревают у него в горле, как он борется с собой.

— Я… — Это все, что он может выжать из себя.

И этого недостаточно. Уже недостаточно.

— Я не хочу тебя видеть, — говорю я спокойно. Внутри нет больше ни злости, ни истерики. Только усталость и та самая ледяная пустота. — И говорить не хочу. Не сейчас. И не здесь.

Я обхожу его и иду дальше по коридору, не оглядываясь. Он не следует за мной. Я чувствую его взгляд на своей спине. Тяжелый и беспомощный.

Из соседней аудитории выходит Гелла. Ее цепкий взгляд сразу же перебегает с меня на неподвижно стоящего Ника. Она подходит к нему, сладкая улыбка не сулит ничего хорошего.

— И чего ты к ней липнешь, Ник? — слышу я ее язвительный голос. — Не видишь, что ли? У нее же роман с самим Энджелом. После того дуэта все только об этом и говорят. Зачем ты ей? Ты никому не интересен.

Я не слышу его ответа. Не оборачиваюсь. Просто ухожу вглубь темного коридора, оставляя позади этот цирк с его масками, ложью и наивной Геллой, которая и не подозревает, что только что тыкала пальцем в одного из тех, перед кем пресмыкается.

Насмешка судьбы горьким привкусом растекается во рту. А мне просто хочется, чтобы все это закончилось. Ирония заключается в том, что я сама же поставила точку, но почему-то нет ощущения конца.

На большой перемене мы с Лисой устраиваемся на широком подоконнике в коридоре универа, сжимая в руках стаканчики с горячим кофе. За окном — серая промозглая погода, идеально отражающая мое внутреннее состояние. Лиса листает ленту новостей на своем магфоне, где вовсю обсуждают наш «легендарный дуэт» и строят предположения о «романтической связи» между мной и Энджелом.

Я отвожу взгляд. Все это — просто шум. Белый фон, не имеющий ко мне никакого отношения.

Лиса осторожно, почти боязливо, поднимает на меня глаза.

— Ты… вернешься на запись? К «Ангелам»? Или это все? Конец?

Подруга — единственная, кто в курсе всей ситуации. Больше я никому не открыла тайну Ника.

Я пожимаю плечами, глядя на темный экран своего магфона.

— Не знаю.

Правда в том, что я не знаю ничего. Где грань между моей мечтой о музыке и кошмаром предательства? Можно ли отделить песню от того, кто ее написал?

Ответ приходит после обеда в виде звонка от менеджера «Ангелов». Его голос деловит и спокоен.

— Мона, привет. Мы хотим продолжить работу с тобой над дуэтом. Материал нужно досвести. Сегодня саундчек в семнадцать. Сможешь?

Я долго молчу в трубку, слушая свое дыхание. И в какой-то момент понимаю, что не готова жертвовать своей мечтой из-за предательства.

— Смогу, — наконец выдавливаю я и отключаюсь.

Я никому не могу позволить отнять у меня музыку. И тем более не могу отказаться от нее сама.

Возвращение в студию похоже на погружение в параллельную реальность. Здесь царит чисто профессиональная атмосфера. Никаких личных взглядов, никаких намеков. Только техника: микрофоны, пульты, мониторы.

И он. Энджел. В аппаратной, за стеклом. Маска на месте, поза собранная, отстраненная. Он держит дистанцию. Я тоже.

Но прямо перед началом работы парень делает один шаг из своей зоны. Всего один. Подходит достаточно близко, чтобы заставить меня нервничать, но его голос звучит нейтрально.

— Спасибо за отличную работу в дуэте. И… за то, что пришла сегодня.

Я смотрю на его пылающую маску. Мой голос ровный, без колебаний.

— Я пришла к «Ангелам», — говорю я четко. — Не к тебе.

Он замирает на секунду, затем едва заметно кивает. Мы расходимся по своим позициям, как солдаты по окопам: он — к пульту, я — к микрофону.

Работа начинается. Мы сверяем дорожки, он дает указания. Его голос в наушниках звучит сухо и профессионально. Но в одну из пауз, когда техник что-то настраивает, он не выдерживает.

— Мона, нам нужно поговорить о… о том, что произошло. О нас.

Я не даю ему закончить. Слезаю со стула, подхожу к стеклу, разделяющему нас, и смотрю прямо на него. Не со злостью. Скорее, с усталой печалью. Как на человека, которого, возможно, все еще любишь где-то в глубине души, но чью игру больше не принимаешь.

— Я рассталась со своим парнем, — говорю я отчетливо, чтобы каждое слово дошло до него сквозь звуконепроницаемое стекло. Я знаю, он слышит мой голос в наушниках. — А с Энджелом мы и не встречались. О чем мне с тобой говорить? Точнее, о ком?

В аппаратной воцаряется абсолютная тишина. Парень не двигается, застыв у пульта. Его маска скрывает все, но я вижу, как напряжены его плечи.

Я возвращаюсь к микрофону, поправляю наушник.

— Сведем со второго припева, — добавляю я уже спокойным, рабочим тоном. — Там я буду тише. Это то, что нужно песне.

И мы возвращаемся к работе. Потому что музыка — это единственное, что осталось между нами. И, возможно, единственное,