Одна на двоих. Золотая клетка - Бетти Алая

Я ведь вас обоих люблю!

Ее слова эхом отдаются в висках, смешиваясь со стуком дождя по лобовому стеклу.

Эта девчонка перевернула мой мир вверх дном. Я вспоминаю, как она бегала по утрам босиком по холодному паркету моего дома, натянув на нагое тело мои большие рубашки.

Как засыпала на диване в гостиной перед телевизором, а я накрывал ее пледом, замирая на несколько минут, просто чтобы посмотреть, как она спит. Как она тосковала по отцу, и я смахивал ее слезы. Как смеялась, запрокидывая голову, и этот звук наполнял тишину особняка жизнью.

И Клим. Проклятый, надменный, скрытный Клим.

Мой соперник.

Мой друг.

Часть нашего безумного порочного уравнения.

Наша драка сегодня была не вспышкой ревности. Это ритуал. Подтверждение того, что мы — два самца, два альфа-самца — нашли способ существовать рядом, потому что в центре этого урагана — она. Наша общая точка отсчета.

Сейчас, глядя на хлещущий ливень, я ясно осознаю: если со мной что-то случится, я без тени сомнения доверю Яну Климу. Только ему.

Дикому, непредсказуемому Уолсу. Потому что он сожжет весь мир дотла, но не даст ее в обиду. В этом наша странная, извращенная гарантия. Наш мужской договор.

Я сворачиваю на знакомую подъездную аллею. Мой особняк выглядит мрачно и неприветливо. Таким же пустым, как и до нее.

У входа меня уже ждет тощий парень под большим зонтом, с планшетом в руках. Агент. Чертовы взрослые решения.

Дом. Семья. Будущее.

Сейчас все это кажется несвоевременной, дурацкой игрой.

— Господин Горцев? Очень рад. Прекрасный день для выбора семейного гнездышка, — лжет он с подобострастной улыбкой.

Я хмыкаю и молча распахиваю тяжелую дверь, впуская его внутрь.

Проходим в кабинет. Агент, не теряя времени, раскладывает на массивном столе распечатанные проекты.

— Итак, учитывая ваши пожелания, я подготовил несколько вариантов. Вот первый. Классический английский стиль. Кирпич, натуральный камень. Очень солидно, статусно.

Я скольжу взглядом по распечаткам. Дубовые панели, строгая симметрия. Напоминает гробницу. Нет, это не для нас. Яна задохнется. Это будет душить ее.

— Следующий, — бурчу я.

— Конечно! Вот — современный скандинавский стиль. Максимум света, панорамное остекление. Очень много пространства. Уютно, светло, современно.

Это уже ближе. Я представляю Яну в такой гостиной. Она, закутавшись в огромный свитер, сидит на мягком ковре у камина, поглаживает круглый животик. А за огромными окнами падает снег.

Светло. Просто. Без пафоса.

Мне нравится. Мысленно отмечаю этот вариант.

— И еще один. Шале. Альпийский стиль. Двускатная крыша, терраса, много дерева и камня. Очень романтично, душевно. Представьте: утро, запах кофе и хвои, вы вместе на террасе…

Шале… Да, Яна бы влюбилась. Она обожает уют. А Клим… Клим смотрелся бы на таком фоне диковато, как зверь в слишком аккуратной клетке. Но, черт возьми, это интересное сочетание.

И снова этот ее животик лезет в голову. Да блядь! Это опасно! Но так желанно для меня…

— Оставьте, — киваю на скандинавский проект и шале. — Эти два. Я… передам их своей жене.

Жене… смакую это слово. Я женюсь на Янке, чего бы мне это ни стоило.

Агент, сияя, собирает остальные бумаги и удаляется.

Остаюсь один. Тишина в особняке давит. Ее нарушает лишь шум дождя. Медленно прохожу по комнатам.

Вот гостиная, где мы с Яной иногда смотрели фильмы, но больше трахались, и она сладко засыпала.

Вот кухня, где я учил ее готовить, а она все пересаливала и смеялась. Потом я трахал её на столе.

Вот лестница, на ступеньках которой мы сидели ночью, пили вино и говорили обо всем на свете. Потом опять трахались.

Я иду и повсюду вижу ее тень. Слышу эхо ее смеха. Вспоминаю тепло ее кожи под своими пальцами.

Тоска по ней накатывает внезапно и с такой неистовой силой, что перехватывает дыхание. Это физическая боль, острое сжатие в солнечном сплетении.

Логика, долг, осторожность — все это погребено под лавиной одного простого животного желания.

Увидеть ее. Прямо сейчас.

Прижать к себе, вдохнуть ее запах, ощутить, что она жива, реальна, со мной.

— Нахуй все, — проносится в голове. Разум кричит об опасности, но сердце, разорванное между долгом и безумной жаждой, выбирает Янку.

Хотя бы на пару часов. Я должен ее увидеть. Обязан. Иначе сойду с ума.

Хватаю выбранные макеты домов, затем натягиваю кожаную куртку. Выхожу из дома. Дождь хлещет по лицу, слепит глаза. Я почти бегу к своей машине, одиноко стоящей перед холодным особняком.

Но тут мир взрывается.

Оглушительный, разрывающий барабанные перепонки грохот. Ослепительная вспышка огня. Ударная волна отшвыривает меня назад, прямо в стену дома. Все тело взрывается адской болью.

И последней мыслью, пронзительной и ясной перед тем, как сознание уплывает, становится не мысль о долге.

Яна…

Глава 47

Яна

Я сижу на краю огромной кровати, пальцами бесцельно вороша шелк подушки. Клим стоит у панорамного окна, спиной ко мне. Его силуэт неподвижен, как статуя, но в этой неподвижности колоссальное напряжение.

Я уже привыкла читать его по малейшим деталям: сейчас его плечи неестественно расправлены, а сжатые кулаки белыми костяшками выдают внутреннюю бурю.

Замираю, следя за его лицом.

Сначала оно сосредоточено, затем на нем появляется тень недоумения, которая мгновенно сменяется ледяной, абсолютной маской ужаса.

Не того громкого, панического, а тихого, глубинного, который вымораживает душу изнутри. Он не произносит ни слова, просто молчит, и воздух в комнате становится густым и тяжелым, как сироп.

Клим сжимает в руках телефон так, что кажется, вот-вот хрустнет пластик. Он смотрит на меня, но словно не видит. Его взгляд пустой, устремленный куда-то вглубь, в только что услышанный кошмар.

— Принцесса, — шепчет хрипло, едва слышно В нем нет ничего от привычного Клима. Ни насмешки, ни властности, только голая, обожженная болью правда.

У меня перехватывает дыхание. Я непроизвольно вся сжимаюсь.

— Что? Что случилось? Говори уже!

Он делает шаг ко мне, и его походка деревянная, неуверенная. Это так на него непохоже!

— Это был Багир. Правая рука Мурада, — слова падают отрывисто, как капли ледяной воды. — На него… было покушение. Взорвали его машину. Прямо у особняка.

Мир не рушится. Он проваливается в абсолютную, оглушающую тишину. Звуки города за окном гаснут. Я вижу только его бледное лицо и слышу эти слова, которые не хотят складываться в смысл.

Взорвали.

Машину.

Мурад.

— Нет… — это даже не слово, а всего лишь беззвучный выдох. Голова кружится.

— Он жив, — резко, отрывисто рубит Уолс, делая еще шаг и хватая меня за руки, будто опасаясь, что я свалюсь с