Одна на двоих. Золотая клетка - Бетти Алая

Жив.

Это слово пробивается сквозь пелену паники. Воздух с шумом врывается в легкие. И тут же, следом, появляется одно единственное, ясное и неоспоримое желание, рожденное где-то в самых глубинах моего сердца.

Я вскакиваю с кровати, вырываю руки.

— Вези меня к нему. Сейчас же, Клим. Немедленно! Я должна быть с ним.

Он смотрит на меня, и в его глазах — борьба. Мгновенная, ярая. Инстинкт запереть меня здесь, спрятать ото всех. Затем понимание. Он видит в моем взгляде то, против чего бессилен любой его запрет.

Без лишних слов Уолс спокойно кивает, берет ключи.

— Одевайся, пошли.

Не помню, как натягиваю на себя узкие джинсы и серый свитер. Образы перед глазами обрывочные, расплывающиеся.

Клим выводит меня из своей квартиры. Потом лифт, подземная парковка… затем переднее сиденье, запах дорогой кожи. Я словно во сне.

Сжимаю руки в кулаки так, что ногти впиваются в ладони, но не чувствую боли. Только леденящую пустоту.

Клим молчит. Его лицо не выражает ничего, но я вижу, как напряжена его челюсть. Уолс ведет машину с яростной, хищной точностью.

Машина резко тормозит у главного входа больницы. Я выскакиваю, не дожидаясь, пока он заглушит двигатель, и бегу по мокрому асфальту. Клим догоняет меня, его тяжелая рука ложится мне на плечо.

Он накрывает меня заботой, при этом не произнеся ни слова.

Уолс находит врача, говорит с ним. Нас ведут в палату интенсивной терапии. За стеклом я вижу его.

Мурад. Мой Мурад. Бледный, хрупкий на белых простынях. На лице ссадины, синяк на скуле. Рука перебинтована. Дышит ровно, под присмотром мерцающих мониторов. Это не те страшные раны, которые я боялась увидеть.

Я влетаю в палату, и дыхание перехватывает. Рядом с койкой стоит Багир — мужчина с умными уставшими глазами. Он тихо что-то говорит Климу.

— …услышал взрыв, был неподалеку. Выбежал. Босс был без сознания. Перетянул раны, старался не двигать, вызвал своих и «скорую». Держал в тепле…

Я не слушаю дальше. Падаю на колени у кровати, хватаю холодную неподвижную руку любимого и прижимаю ее к своей щеке. Она пахнет йодом и немного дымом.

— Мурад… — шепчу я, и голос срывается. — Милый, я здесь. Я с тобой.

Ко мне подходит врач, пытается мягко оттащить.

— Девушка, вам нужно выйти…

Но что-то во мне щелкает. Дикое, первобытное. Я вскакиваю, закрываю собой Мурада.

— Не трогайте его! Я никуда не уйду! Вы не понимаете!

Голос мой визгливый, полный такой отчаянной ярости, что врач отшатывается. Клим делает шаг вперед.

— Она остается, — его голос не терпит возражений. — Все под контролем.

Я снова приникаю к руке Мурада, целую его пальцы, шепчу бессвязные слова любви. Мир сузился до этой палаты, до его лица.

Клим тихо разговаривает с Багиром.

— Следы?

— Ничего. Только резина у ворот. Чистая работа. Мои уже в процессе.

— Спасибо, Багир. Он ценит тебя. И я ценю.

Вдруг дверь палаты с легким скрипом открывается. Я инстинктивно сжимаю руку Мурада сильнее, поднимаю глаза.

В проеме стоит пожилой мужчина. Очень высокий, в безупречном дорогом пальто. Его лицо… сердце замирает у меня в груди. Это лицо Мурада. Его отец…

Те же стальные глаза, тот же властный взгляд. Но в нем нет нежности, а лишь холодная, безразличная твердость.

За его спиной замерли двое охранников, громадные, бесстрастные.

Воздух в палате мгновенно становится густым и тяжелым.

Холодный взгляд скользит по Климу, по Багиру, по мне, заплаканной, дикой, прижимающейся к руке его сына и, наконец, останавливается на Мураде. Но на лице не отражается ни единой эмоции…

Глава 48

Яна

Все звуки, ровное гудение аппаратуры, прерывистое дыхание Мурада, отступают, затихают перед молчаливой мощью этого человека.

Он стоит в дверях, и его холодный, оценивающий взгляд скользит по Климу, по Багиру, который замер в напряженной позе.

В его глазах нет ни вопроса, ни удивления, лишь легкая, презрительная усмешка, будто он смотрит на надоедливого щенка.

Он бегло оглядывает Мурада. Его бледное, обездвиженное лицо, бинты, трубки, показатели на приборах.

И в этих стальных, бездонных глазах я не вижу ни капли отцовской боли, ни страха, ни даже досады. Лишь холодное, ледяное равнодушие. Оно страшнее любой ненависти.

Особенно от того, кто должен любить по умолчанию.

— Ну что, — его голос низкий, бархатный, отточенный годами власти, и он режет тишину, как скальпель. — Похоже, тебе и вправду не стоило вылезать из своего болота. Просто слабак.

Слова повисают в воздухе, ядовитые и тяжелые. Как же так?! Неужели даже сейчас…

Во мне что-то рвется. Я вскакиваю, отрываясь от Мурада. Ярость выжигает все страхи дотла.

— А вам, должно быть, обидно, — мой голос звенит, как лезвие, и в нем нет ни капли дрожи. — Что ваш «слабак» оказался честнее и человечнее, чем вы за всю вашу жалкую, пустую жизнь. Он не бежал. Он строит свою жизнь. В отличие от вас, кто только и умеет, что ломать чужую.

Он медленно переводит на меня взгляд, и в его глазах вспыхивает холодный, безжизненный интерес, будто он увидел неожиданно дерзкого таракана.

— О, какая прыть. И что же он построил?

— Он построил себя! — бросаю я ему в лицо. — И он нашел людей, которые ценят его по-настоящему! Чего вам, я уверена, никогда не понять. Вы ведь можете только покупать. Или отнимать.

Его губы искривляются в тонкую, безжизненную улыбку.

— Милая, не строй из себя героиню. Ты лишь невоспитанная шлюха… наиграется и бросит тебя.

— Ошибаетесь, — парирую я, и моя улыбка становится такой же ядовитой, как и его. — Я надолго. Возможно, навсегда. И знаете почему? Потому что я знаю, как любить. А вы только подчинять и ломать. И это ваша самая большая неудача. Как отца. Как мужчины. Как человека.

Его лицо искажает гримаса злобы. Не любит, когда задевают его самомнение?

— Для подстилки моего сына ты слишком много болтаешь. Значит, он даже не в состоянии показать шлюхе ее место?

— Мое место рядом с ним, — говорю я тихо. — А ваше вон за той дверью. В вашем одиноком мирке. Без тех, кто вас любит…

Он издает короткий сухой звук, похожий на смех.

— Идиотка. Именно из-за таких, как ты, он сейчас и лежит здесь. Ты его слабость. И я вижу, он так и не научился от них избавляться.

— Нет, — мой голос снова крепнет. — Я его сила. Та, что не даст таким, как вы, уничтожить его. И если думаете, что ваше равнодушие ранит его, то