Похищенный ведьмой (Ведьма и охотник) - Екатерина Розова

ценного. Осталась одна кровать со снятым пологом и неплохая перина, которую Раэ тщательно прощупал, и нашел несколько золотых шпилек с турмалинами, вколотых в нее так, что сразу не заметишь, и получил некоторое представление о том великолепии, что лежало в разграбленных каменных шкатулках на туалетном столике. Повинуясь какому-то насмешливому гадливому чувству, он отдал находку Мурчин — пусть подавится. Та их цапнула с плохо скрываемой жадностью и ликованием. Теми же пальцами, которыми едва-едва могла держать ложку. Камешки были под цвет ее глаз, и уж конечно она знала о том, чем обладала ее врагиня, и уж конечно эти драгоценности были в списке того, что Мурчин жаждала заполучить.

— Где ты их нашел? — быстро спросила она.

— Вымел из-под мебели, — осторожно сказал тогда Раэ, чтобы ведьма не узнала, как он тщательно обшаривает каждый угол.

— А зачем мне отдал? — задала она следующий вопрос, который заставил Раэ растеряться.

— Они мне что — сильно нужны? — прыснул он.

— Ты хоть знаешь их ценность?

— Голубых турмалинов? Им же цены нет.

— Так ты… знаешь, что это — турмалины?

Раэ пришлось прикусить губу. Зачем ляпнул? Безродному сироте, за которого он себя выдавал, подобные знания должны быть недоступны.

— Тебя в Цитадели этому научили, что ли? — настаивала Мурчин.

— Ну… так-то…

— Хотя чему там тебя могли научить? — поспешно ответила ведьма за него самого, — тебя там должны были держать подальше от хороших вещей, чтоб тебе жизнь была не мила…

Раэ порадовался, что ведьма сама не дала ему проболтаться во второй раз. Почему-то она считала, что в Цитадели все дремучие неучи, которых учили только рубить и колоть. Порой это заставляло Мурчин объяснять своему пленнику простейшие вещи не уточняя у него, знает ли он о них или нет, и тот старался ее не разубеждать. «Война — это путь обмана». «Если ты близко — показывай, что ты далеко, если ты пользуешься чем-то, делай вид, что не пользуешься». Даже очень древние ведьмы, зазнавшись, порой сильно недооценивали образованность охотников на нечисть… Пусть думает, что Раэ совсем дурак, это ему на руку.

Хотя со шпильками он точно сглупил!

…И Мурчин сунула лучащиеся турмалины под нос Раэ:

— Так где ты научился иметь с ними дело?

— Случайно заходил в ювелирную лавку, — промямлил Раэ, — слышал разговор ювелиров… от… отличать как…

— Разговор, который научил тебя отличать голубой турмалин от других камней? И часто ты захаживаешь в ювелирные лавки, чтобы послушать такие разговоры? Чушь не пори!

— Так он светится изнутри! — как можно уверенней сказал Раэ.

— Темнишь ты что-то, — сказала ведьма, — ой, темнишь. Не знаю, какой кукиш ты за спиной держишь… но выясню.

И отвлеклась на вожделенные камни, которые тотчас сунула в прическу, и сотворила перед собой зеркало.

Отстала. И, кажется, забыла. Ох, ругал себя Раэ за то, что проболтался. Все равно, что назвал полностью свое имя и титул. Голубых турмалинов в Семикняжии было по пальцам пересчитать, на которых они находились, и один из них, самый знаменитый, красовался на пальце любовницы его отца.

Глава 15. Пока ведьмы нет дома

Помимо комнат Ткачихи, как мысленно прозвал Раэ побежденную врагиню Мурчин, успел он побывать и в других частях дома. Там он убедился, что их владельцы исчезли в разное время. Разницу можно было измерять, может быть, месяцами или годами. Так, в одних комнатах ничего не было, кроме разваленной от старости мебели, заколоченных окон, в других кое-что оставалось — картины, покрытые плесенью так, что не разглядишь, что на них изображено, старинная поношенная одежда, рассыпавшаяся в руках, мусор по углам — черепки да ветошь. Одни комнаты были еще ничего, в других на Раэ накатывало тревожное чувство, будто кто-то за ним наблюдает или винит в том, что он сунул сюда свой нос.

Больше всего он боялся в этих комнатах напороться на покои магистра ковена. Почему-то ему казалось, что там будет страшнее всего. А еще — на домашнее капище колдунов. Он знал, что они должны быть в ковенах. Должно быть, это страшные места.

Лазил по дому он еще и с простой целью чем-нибудь разжиться — не одной же формой ведьмобойцы доволен не будешь. Заметив у него тот или иной предмет обихода Мурчин фыркала, усмехалась, но при этом замечала:

— Ну пусть так. Пусть уж служит тебе, а не прежнему владельцу.

Раэ обзавелся тазом и кувшином для умывания, туфлями почти по ноге, — не в сапогах же ходить по дому, — несколькими нижними и верхними рубашками, копоушками, перочинными ножиками, светцом, жаровней, обнаружил залежи нетронутого полотна на подштанники и обмотки, не траченного молью, которая в Кнее не водилась. Нашел моток шелкового шнура и хорошую чепрачную кожу, что помогло ему восстановить опаленный доспех. Не на глазах Мурчин, конечно же, чтобы та не вставляла ядовитые замечания, когда видела, как Раэ что-то предпринимает для того, чтобы выбраться из замкнутой Кнеи. Еще он нашел сумку из неубиваемой драконьей кожи с чуть опаленными шнурами и клочками бумаги внутри. Записи на этих обрывках было трудно разобрать, но, судя по всему, это был ваграмонский, потому, как сделаны они были тушью и кистью, а не пером, как в Семикняжии. Эту сумку Раэ припрятал понадежней от глаз ведьмы. Уж слишком она выдавала его намерения бежать. Хотя ведьма о них и так знала.

Когда Мурчин бывала в хорошем расположении духа, а возиться с Раэ ей надоедало, она отпускала его охотиться на оленей в гнилом лесу, в тем более, что пленник мог притащить на ужин парной оленинки — зря, что ли, Мурчин подарила Раэ лук и сулицы. Ведьма соглашалась ради удачной охоты перестать хлебать свои бесконечные сливки и наворачивала оленину, запеченную на угольях.

Она знала, что во время охоты ее пленник продолжает обследовать местность и посмеивалась над его тщетными попытками выбраться. Ну дойдет он до определенной черты, ну начнет топтаться на одном месте, а если попытается разбежаться — то его одним рывком вынесет к дому, и пленник в очередной раз вывалится из кустов на лужайку под насмешки Мурчин.

— Твое счастье, что ты не можешь вырваться из Кнеи, — сказала как-то раз ведьма, — ты прямо как птичка в клетке не понимаешь, что там за сытной оградой...

Да уж! Еще и припугнула внешним миром! Словно тут,