Похищенный ведьмой (Ведьма и охотник) - Екатерина Розова

он, подросток, должен был стесняться и балдеть от общества такой раскрасотки. Так важничали ровесницы Раэ, которые превратились в барышень и при этом считали мальчишек своего возраста еще детьми. Дура старая! Да если ты — верховная ведьма, тебе лет где-то за сотню, а то и за три. И тем не менее Мурчин иногда вела себя как девчонка немногим старше своего пленника. Раэ научился не заострять на этом внимание. Было в его нынешней жизни и без того много чего неприятного, о чем стоило больше беспокоиться. Настораживало его, правда, еще то, что ведьма все еще хотела охорашиваться и наряжаться. Это означало, что Мурчин была в самом расцвете сил и все еще много чего хотела. Старые ведьмы обычно утрачивали вкус к жизни и переставали не то, что омолаживаться, а вообще поддерживать хоть какой-то человеческий облик, для которого и магия не надобна. Они переставали обращать внимания даже на вшей, годами живших в их сваленных космах, могли щеголять в заскорузлых лохмотьях, а то и вовсе потерять остатки одежды.

Все-таки Раэ предпочел бы иметь дело с более старой ведьмой, которой не хотелось бы нравиться...

Он старался не глядеть в сторону Мурчин и отвлекался на облака в небе да на альвов, которые стрекотали крыльями поблизости. Похоже, они были несколько разумны и тянулись к Раэ как к живой человеческой душе. Только зря они сейчас приблизились к нему, на этой философской прогулке: позади семенила шишига с кривым сачком. В другой руке она держала самодельную соломенную клетку — ведь умела же мастерить что-то, правда, все только для того, чтобы напакостить. Шишига ловила альвов, сажала их в соломенные клеточки и мучила. Раэ не мог в открытую мешать зеленой гадине, чтобы ведьма не догадалась о его сочувствии к альвам. Мурчин и так и эдак искала способ, как воздействовать на подневольного ученика, не хватало еще, чтобы она отыгрывалась на этих маленьких созданиях, и пленник пытался показать, что они ему не очень-то нравятся из-за сыплющейся с них серебристой пыльцы. А что, они и в самом деле изрядно мусорили на крыльце и подоконниках ведьминского дома, а мести за альвами приходилось ему. Не белоручке Мурчин же.

Впрочем, сейчас ведьма была увлечена, своим новым платьем, сознанием собственной красоты, наставлениями, которые давала Раэ, и тот мог украдкой попинывать шишигу.

— Все, что может делать в нашем мире людье, простецы, — продолжала Мурчин, — это изобрести для самих себя клетку из законов, якобы безоговорочно нравственных. Сами на себя напялить выдуманное ярмо, потому как никаких безоговорочно нравственных законов не существует, разве что только на глупом согласии людей что-то считать хорошим, а что-то считать плохим.

«Да чтоб тебя как-нибудь обобрали на народном гулянии! Или юбку тебе на голову при всех накинули! — ответил ей мысленно Раэ, — Вот тогда я бы посмотрел, как ты радуешься, что безоговорочно нравственных законов для кого-то не существует. Сразу согласишься «с людьем», что считать хорошим, что считать плохим!».

Вполне возможно, что с Мурчин действительно могло приключиться нечто подобное. Первое время, пока она лечилась, то прочно засела в ведьминской Кнее, подальше от «презренного людья». Все ее общество в пору выздоровления только и составляли, что шишига да Раэ. Но, похоже, Мурчин было недостаточно править своим миром — некогда роскошным домом, несколько запущенным садом, и несколько ухоженным лесом в замкнутом пространстве, в свою очередь затерянном где-то в непролазных дебрях. Когда она сколько-то поправилась, то стала покидать Кнею на помеле или через портал. Эти дни были счастливыми для Раэ, и он по датам догадывался, что Мурчин летает в Аву на праздники развлекаться. Одевалась она при этом как богатая молодая вдова во вторую половину траура, когда даме уже дозволяется приличиями принимать участие в общих уличных танцах, ходить по городу одной и знакомиться на гуляниях со вдовцами.

Кстати, назревал очередной праздник…

— Людье, — продолжала ведьма, сбивая прутом головки цветов, — договорилось меж собой считать магию злом. Потому, что это искусство не для всех, а только для избранных. Против нас, ведьм, восстают ничтожества, которым не дано. Они прозябают смертными, больными, с разрушающимися от старости телами… и жаждут стать такими, как мы. Зависть — вот что заставляет злопыхать двуногих червей против магии.

«Сама ты червяк двуногий. Всю человеческую природу в себе изжила. Тебе ж за сотню перевалило! Что там у тебя за девичьей милотой? Если ты утратишь силу, что там будет? Морда прокаженной? А ваши иные дрянные ведьминские болезни? Им и названия-то нет, потому, что в человеческом теле за восемьдесят лет жизни они попросту не могут развиться. Неужто ничем не страдаешь?»

— Чтобы жить в гармонии с магией, нужна иная раса существ, нежели простецы, — добавила Мурчин, — она должна заменить недоделанное человечество и завладеть этим миром, чтобы усовершенствовать его.

Ведьма картинно встала, выпрямившись в полный рост, чтобы Раэ заценил в ней образчик этой новой расы.

— Мы далеко продвинулись на этом пути. Мы уменьшили численность людья, чтобы расчистить место для более полноценной жизни. Посмотри, как после этого окрепла земля! Очистился воздух, зазеленели леса, животный мир, бывший на грани исчезновения, вновь явил свое изобилие.

Мурчин раскинула руки, приглашая полюбоваться окрестным лугом как олицетворением очищенной от ничтожных людишек природы.

«Врешь, как дышишь. Мир окреп потому, что люди взялись за ум и вновь бьют вас. И вновь стали рожать детей, которых вы так ненавидите. Этот мир создан для людей, и без него не имеет смысла».

Луг, которым предлагала полюбоваться Мурчин, был прекрасен лишь на первый взгляд. Дрянные грибы — самые разнообразные в своей непригодности и уродстве — норовили произрасти везде и без всяких кругов — на деревьях, на крыше дома, у крыльца — и все за одну ночь, и в особенности здесь, на этом искусственном лугу уже рыжели средь травы их поганые семейки. Раэ с тоской подумал о том, что ему опять придется взяться за грабли и лопату: за лугом они условились с хозяйкой все-таки следить.

Мурчин, подобно многим ведьмам, хотела выйти из положения, превращая Кнею в сад. В замкнутое пространство не попадали пчелы, а привнесенные в него гибли. Наверное, поэтому ведьма, как думалось Раэ, поселила сюда колонию несчастных альвов, чтобы те опыляли цветы. Запустила бедолаг, как карпов запускают в искусственный пруд. Альвы тут маялись так же, как и Раэ, но зато кой-какие медоносные кусты и цветы украшали окрестности дома и небольшой участок для прогулок. Впрочем,