Похищенный ведьмой (Ведьма и охотник) - Екатерина Розова

глаза к открытым балкам. На какой хочешь, на такой петлю и завязывай. Но накладывать на себя руки запрещено. А убивать его не собираются, судя по всему: ведьма славно потрудилась для того, чтобы оставить его в живых. И для чего же? А не все ли равно? Ни для чего хорошего, это уж точно. Но он охотник, и он — ненавистный для ведьм титанобойца, так что быть ему живым и маяться недолго.

Пусть он помрет самой лютой смертью и этим искупит вину перед парнями. Так ему и надо. Парней загубил. Совню Агри загубил. Сам и помереть достойно не мог, в плен к этой твари попал и носит в себе сращенные черной наукой легкие. Да его за одно это должны покарать Силы Небесные. Молнией среди белого дня убить. И уж, конечно, убьют.

Эта мысль как-то успокоила Раэ, хотя должна была казалось бы, его еще больше встревожить, и он принялся разбирать остатки своих вещей в углу. Как-то сами собой мысли перешли на обыденные. Сапоги надо бы вычистить, с ними все не так плохо. Обе туники — что верхняя, что нижняя пострадали так, что уже никуда не годятся. Остальная одежда еще пригодна к носке… И чего он в этом тряпье копошится? Нашел о чем думать, когда помирать пора!

Он в бессилии уронил остатки своей одежды. Мысли опять понеслись в одна за другой . Раэ опустился на колени и почувствовал под коленной чашечкой что-то неудобное… четки! Его четки, что он хранил на поясе! Надо же — целые, в этом ворохе одежды! Раэ цапнул их по привычке и не заметил, как перебирает. Зашептал слова молитвы. Голова стала понемногу проясняться. Стал приходить в себя и вскоре поежился, чувствуя холод. Он жив и надо думать о простом. О сложном — после.

Во что ему сейчас одеваться? В простыне ходить, что ли?

За разбором вещей его застала Мурчин, внезапно растворившая разбухшую дверь комнатушки. Раэ ее не узнал. Она была теперь в свободном белоснежном платье, правда, шнуровка везде висела распущенной — что на рукавах, что спереди, и даже с поясницы беспомощно свешивались концы белых кожаных шнурков, с которыми было невозможно справиться изломанными пальцами. Зато в распущенную шнуровку выбивалась шелковая кружевная рубаха.

Раэ знал, какое статусное значение благородные дамы придавали этому предмету гардероба. Она была им поважнее зимних шуб. Внезапно вспомнилось, как в один прекрасный день, в детстве, мать осторожно развернула перед своей воспитанницей Ивой сверток бумаги, в которой была похожая кружевная рубаха. Мать певуче рассказывала нареченной Раэ, что на плетение этой красоты ушло несколько лет и несколько мотков дорогого шелка, как его не хватило и пришлось ждать еще один шелковый караван, а затем еще, чтобы ее доплести, а потом еще один. Мать еще рассказывала, что передаст эту рубашку Иве в день ее свадьбы. Ива по-девчачьи ахала, охала, а затем решилась осторожно-осторожненько коснуться пальчиком кружева. Затем мать, внезапно оглянулась и заметила, что Раэ случайно стоит в дверях. И выгнала с шутливой бранью: негоже жениху видеть приданое до женитьбы. Раэ тогда еще фыркнул. Ему в ту пору было всего девять лет, и уж конечно он никогда не вырастет и не станет большим, и Ива тоже, а эта рубаха длинна настолько, что в ней поместятся три Ивы…

Что ж, одно из его детских предположений сбылось: Ива осталась девчонкой навеки.

…Зато на локте у кружевной Мурчин висела чистая, но слежавшаяся от долгого пребывания в сундуке мужская одежда.

— Это тебе. Мне кажется, в ней ты будешь чувствовать себя привычней, — сказала ведьма, положив ее на лавку, — будет великовата. Сам подгонишь.

Раэ узнал форму ведьмобойцы. Движимый любопытством, он тотчас развернул рукав и посмотрел на ранговый знак. Охнул от удивления: крапивник. Выше его был только стриж. Мурчин польщено усмехнулась. Знай, мол, с какими расправляемся. Может, потому она и сунула Раэ эту форму — запугать?

Подгадав, когда тот снова соберется с мыслями, она уселась на лавку, несуразная в этой запущенной комнатушке из-за белейшего, режущего глаза, как озаренное солнцем облако, платья, заговорила:

— Если бы ты в том городе сам не был готов сложить свою голову, я бы считала тебя конченным подонком. Но ты готов не пощадить не только себя, но и других. Ты просто фанатик. Но я тебя не виню. Заметь — я не жестока и не собираюсь тебя мучить чувством вины. Той самой вины, которую ты сразу на себя взвалил, как только я раскрыла тебе глаза на то, что ты сделал. Да, ты виноват в этих четырех смертях, это правда. Но не казнись. Виноват на самом деле не ты один. Да и виноват-то ты в меньшей доле. А в большей виновата Цитадель, которая сделала из тебя бездумного убийцу. И еще сделала из этих парней таких же фанатичных идиотов, которые готовы умереть в любой момент, лишь бы утащить за собой хоть кого-то из наших. Нет-нет, ты в этом совсем, совсем не виноват. Виноваты те, кто посылал вас на смерть. Те, кто воспитывает вас так, чтобы вы гибли для чужого удобства. Ну ничего, ничего. Я тебя перевоспитаю. По тебе видно, что ты умничка.

Она попыталась коснуться тыльной стороной ладони лица Раэ, но тот отдернулся. Задел затылком шар позади себя. Вот как! Так его поместила позади, что Раэ и не заметил. Но на этот раз не обжегся. Шар легко отъехал в сторону. Значит, ведьма не рассердилась. Даже улыбнулась. Раэ глядел на нее исподлобья и тяжело молчал.

— На мир между нами я пока что не рассчитываю, — продолжила Мурчин, — Я знаю, что ты будешь искать способы сбежать и убить меня… ну ищи-ищи, упрямец. А пока я просто буду тебя просвещать и обучать, со временем ты сам все поймешь. Да, мне придется набраться с тобой терпения. Что ж, я уверена, что оно будет вознаграждено. И я совершенно уверена, что со временем мы станем друзьями. Большими друзьями. Вы, охотники, дружбу цените, а я умею дружить, поверь мне. И если мы с тобой не уживемся, то по твоей вине. Я-то уживаться очень даже настроена…

И ведьма повернула голову куда-то в сторону. Кажется, она смотрела через дверь в коридор, ведущий в гостиную. Ее взгляд чуть подернулся. Должно быть, она что-то припоминала.

— Ты станешь правой рукой в моем ковене, — в раздумьях сказала она, явно улетая мыслью куда-то в прошлое. Опять она