Поцелуй обреченной королевы - Алиса Вишня

И в этом, как ни парадоксально, она чувствовала проблеск той самой свободы, которую так отчаянно искала. Даже будучи в клетке.

Глава 17: Демон дождя

План спасения Изабеллы требовал действий, но действовать Мегана могла лишь украдкой, через осторожные письма, которые она писала с оглядкой и передавала не через слуг Клауда, а через редких, проверенных гонцов, которых удавалось подкупить или уговорить. Каждое такое письмо было рискованным шагом в пропасть, но мысль о слезах принцессы придавала ей решимости.

Было еще кое-что, что требовало решения. Они так и не поговорили с Клаудом про восстание, и про то, что ей известно об этом, и что она хочет предпринять. Оба избегали этого неприятного разговора, способного разрушить хрупкую идиллию супругов. И оба понимали, что этот разговор необходим, и неизбежен.

А в замке тем временем назревала своя, тихая буря. Лето подходило к концу, небо все чаще заволакивали тяжелые, свинцовые тучи. И с первой же настоящей грозой случилось то, о чем Мегана лишь смутно догадывалась, вспоминая ту ночь в пещере.

Дождь начался еще днем, мелкий и нудный, а к вечеру перерос в настоящую бурю.

Ветер выл в бойницах, как раненый зверь, хлестал дождь в стекла, а раскаты грома сотрясали древние камни замка до самого основания.

Мегана сидела у камина в своей комнате, пытаясь читать, но буквы расплывались перед глазами. Каждый удар грома заставлял ее вздрагивать.

И вот, сквозь шум стихии, она различила другие звуки. Приглушенные, идущие из его покоев. Сначала — тяжелые, быстрые шаги, словно кто-то метался по комнате. Потом — глухой стук, будто что-то упало. Потом — тишина. И затем… крик. Животный, и полный такого немыслимого ужаса, что по спине у Меганы побежали мурашки.

Она встала, прислушалась. В коридоре за ее дверью послышалась суета — быстрые, нервные шаги слуг, приглушенные голоса. Она вышла. В конце коридора, у двери в покои Клауда, столпились Гретта и двое старших слуг. Их лица были бледны, полны страха и беспомощности.

— Что случилось? — спросила Мегана, подходя.

Гретта вздрогнула и обернулась. В ее глазах Мегана прочла не просто испуг, а нечто похожее на суеверный ужас.

— Ничего, госпожа!

Ее голос дрожал.

— Все в порядке. Прошу, вернитесь в свою комнату.

Еще один раскат грома, более сильный, прокатился по небу. И из-за дубовой двери донесся, сдавленный, разбитый плач. Плач взрослого мужчины, который старался заглушить его, но не мог.

Мегана почувствовала, как сжимается ее сердце. Она сделала шаг к двери.

— Нельзя!

Гретта бросилась вперед, заслонив собой дверь.

— Его светлость… в такие ночи… он не в себе. Он может быть опасен. Для себя, и для других. Мы обычно просто запираем дверь снаружи и ждем, пока все не кончится.

"Запирают. Как дикого зверя". От этой мысли Мегане стало физически плохо. Вспомнились его слова в бреду: "Не закрывай… темно…"

— Отомкните дверь! — тихо, но твердо, сказала она.

— Госпожа, вы не понимаете…

— Я понимаю больше, чем вы думаете! — перебила Мегана, и в ее голосе зазвучала та самая, королевская повелительная нота, от которой Гретта невольно отпрянула — Откройте! Сейчас же!

Экономка, бормоча что-то под нос о безрассудстве и проклятиях, все же достала тяжелый ключ и вставила его в замок. Дверь скрипнула.

— Не входите, умоляю! — прошептала Гретта, но Мегана уже толкнула дверь и переступила порог.

Комната была погружена во мрак. Огни в камине и свечи были погашены, видимо, им же в приступе. Единственный свет — сизые вспышки молний за окном, на мгновение выхватывавшие из тьмы хаотичную картину: опрокинутый стул, разбросанные бумаги со стола, разбитый кувшин у камина.

И его.

Он сидел на полу, в самом дальнем углу комнаты, спиной к стене, колени подтянуты к груди, голова опущена на колени. Его могучие плечи тряслись в немом, сдерживаемом рыдании. Он был в одной рубашке, босиком, и в каждой вспышке молнии он казался не грозным принцем или холодным стратегом, а потерянным, испуганным мальчиком.

— Клауд! — тихо позвала она, сделав шаг внутрь.

Он не ответил. Не поднял головы. Только его плечи вздрогнули сильнее.

Она закрыла дверь, отсекая испуганные лица слуг, и медленно, осторожно, как приближаются к раненому волку, двинулась к нему.

Гром грянул прямо над замком, оглушительно. Клауд вскрикнул — коротко, резко, и вжался в стену, словно пытаясь провалиться сквозь нее. Его руки вцепились в собственные волосы.

В этот момент весь ее страх, вся ее осторожность испарились. Осталось лишь острое, режущее до боли сострадание. Она видела перед собой не своего убийцу, не заговорщика, и не мужа. Она видела того самого мальчика из замка-ссылки, который остался один в кромешной тьме после смерти матери. Которого дождь и гром навсегда связали с потерей, с одиночеством, с паникой.

Она опустилась на колени перед ним, не касаясь.

— Клауд! — снова сказала она — Это я, Мегана!

Он медленно, с трудом, поднял голову. В свете очередной молнии она увидела его лицо. Оно было залито слезами, глаза — дикими, невидящими, полными того же животного ужаса, что и в пещере. Но в них не было ярости. Был только чистый, невыносимый страх.

— Уйди! — прохрипел он, и голос его был сорванным, чужим — Уйди, пока не поздно. Я не могу контролировать…

— Я не уйду! — сказала она просто.

Она осторожно протянула руку и коснулась его плеча. Он вздрогнул, как от удара, но не оттолкнул. Его кожа была ледяной и покрыта мурашками.

— Все хорошо! — прошептала она, двигаясь ближе — Ты в безопасности. Ты в своем замке. Я здесь. Я с тобой.

Она не знала, работают ли слова. Она действовала на инстинкте. Медленно, давая ему время отпрянуть, она обняла его. Не как любовница или жена — как мать обняла бы испуганного ребенка. Ее руки обхватили его трясущиеся плечи, ее щека прижалась к его мокрым от пота и слез волосам.

Он замер. Его дыхание, прерывистое и хриплое, било ей в шею. Потом его тело содрогнулось в новой судороге страха от очередного раската грома, и он, наконец, сдался. Он уткнулся лицом в ее плечо, и тихие, сдавленные рыдания вырвались наружу. Его руки, сначала беспомощно висевшие по бокам, медленно обвили ее талию и впились в ткань ее платья, цепко, отчаянно, как тонущий хватается за соломинку.

Они сидели