Опасные желания - Джей Ти Джессинжер

Я киваю, сжимая его запястья и улыбаясь.

Он встает и смотрит на меня сверху вниз потемневшими глазами. Затем качает головой, вздыхает и, хромая сильнее обычного, идет в ванную за одеждой, которую бросил там. Я смотрю, как он натягивает брюки, проводит руками по волосам и тяжело вздыхает.

А затем уходит, тихо прикрыв за собой дверь спальни…

ДЕВЯТНАДЦАТЬ

НАЗ

Эта женщина сведет меня в могилу.

Я знаю это, смирился с этим, и мне все равно. Она того стоит. Она стоит всех рисков, погонь и душевных терзаний.

Я медленно иду на кухню, мышцы бедра пульсируют, в груди давит, как будто кто-то крутит лебедку. Теперь, когда адреналин выветрился из организма, я чувствую себя паршиво. Все тело ломит, в голове туман, как будто конечности сделаны из свинца, а голова набита ватой.

Я достаю из холодильника лекарства Эвы и некоторое время катаю пузырек между ладонями, пытаясь его согреть, затем ставлю на столешницу и собираю тарелку с фруктами и сыром. Коннор был прав насчет того, что фруктов слишком много, но в ящике также припрятано мясное ассорти, которое у него не хватило терпения найти. Я разворачиваю несколько ломтиков индейки и ростбифа и тоже добавляю их на тарелку.

Затем я провожу руками по лицу и, обдумывая ситуацию, прислоняюсь к гранитной столешнице.

Эва не отступится от своего намерения участвовать в уничтожении Димитрия, это ясно как день. И совершенно очевидно, что она почувствует себя преданной, если я пойду на дело без нее. Она хочет, чтобы я уважал ее желания, что я и делаю, и всегда буду делать – с одной существенной оговоркой.

Я мужчина. Я защитник. Я тот, кто должен рисковать жизнью ради нее, а не наоборот. Это не имеет ничего общего с моим мнением о ее уме, ее способностях или чем-либо еще.

Это потому, что я мужчина, черт возьми.

Заботиться о ней – мой долг и моя привилегия. Это у меня в крови. Требовать от меня, чтобы я пожал плечами и отошел в сторону, пока она сама сражается с трудностями, – это противоречит всему, что есть во мне мужского. Я должен ее защищать. Я должен обеспечить ее безопасность. Это так же необходимо мне, как еда или воздух.

Если из-за этого меня считают старомодным или шовинистом, так тому и быть.

Единственное, в чем мы, кажется, сходимся, это то, что Димитрий – бешеная собака, которую нужно пристрелить… но будь я проклят, если позволю ей приблизиться к нему. От одного воспоминания о его пустых голубых глазах во время наших еженедельных созвонов по компьютеру, когда мы с Эвой еще жили на Косумеле, меня бросает в дрожь. У него не все дома, это факт.

А то, что он с ней сделал…

— Блядь. — Я с трудом заставляю себя не думать об ужасных фотографиях ее травм в больнице, тяжело вздыхаю и снова провожу руками по лицу.

Это не помогает.

Пластиковый пузырек с антибиотиками для Эвы все еще холодный, поэтому я наливаю в кастрюлю воды до половины и ставлю на плиту. Когда вода закипит, я снимаю кастрюлю с огня, ставлю на холодную конфорку и опускаю пузырек в горячую воду на минуту. Затем достаю его и проверяю температуру, чтобы лекарство не было холодным, когда попадет в кровь.

Убедившись, что пузырек достаточно теплый, я нахожу в аптечке в кладовой капельницу для внутривенного введения и качаю головой, думая о том, сколько, должно быть, стоит Коннору содержание таких квартиры по всему миру. Но, с другой стороны, гонорары, которые платят его клиенты, просто астрономические. Вызволить свою возлюбленную из лап похитителя или злобного военачальника в какой-нибудь богом забытой дыре в джунглях – удовольствие не из дешевых.

Я наливаю два стакана воды, ставлю их на поднос с едой, а затем несу все это вместе с лекарством обратно в спальню.

Лежа в постели с натянутым до подбородка одеялом, Эва поворачивает голову, когда я вхожу. Затем она улыбается, и напряжение в моей груди немного спадает.

— Ты такой хозяйственный, — говорит она, наблюдая, как я ставлю поднос на тумбочку.

— У Супермена в его супергеройских рукавах припрятано столько сюрпризов.

— Правда? Ты и стиркой занимаешься?

— Конечно. Я же служил в армии.

— Ты так говоришь, будто это один из их обязательных курсов.

Я сажусь на край матраса и разрываю пластиковый пакет с инфузионной системой.

— Старший сержант Макколл обучил меня базовым тактическим навыкам и навыкам выживания, а также стрельбе, спуску на веревках и марш-броскам, но он также требовал, чтобы новобранцы тщательно следили за своим внешним видом и поддерживали в идеальном состоянии свои койки и снаряжение.

Я не могу сдержать улыбку, вспоминая, как часто на меня орали из-за того, что я не справлялся с обязанностями.

— Я до сих пор заправляю постель с такими тугими «больничными уголками», что от нее можно отпружинить четвертак7.

Эва смотрит на меня с восхищением.

— Я думала, такое бывает только в кино.

— К сожалению, в этом Голливуд не ошибся. Если монета не отскакивала прямо мне в руку, нам приходилось падать и отжиматься пятьдесят раз, а затем застилать постель заново. И сам Господь Бог не смог бы тебе помочь, если ты не проходил проверку со второго раза.

Я делаю небольшой рулетик из кусочка индейки и ломтика сыра, затем предлагаю его Эве. Она берет его и начинает откусывать. Я смотрю, пока она почти доедает, затем, удовлетворенный, возвращаю свое внимание к капельнице и собираю ее.

— Он был той еще занозой в заднице, старина сержант, и я ненавидел его всей душой во время учебки, но именно ему я должен сказать спасибо за то, что он научил меня всем действительно важным вещам, которые я знаю.

С набитым ртом Эва произносит: — Не хочу тебя расстраивать, но «больничные уголки» не так уж важны в глобальном масштабе.

Я улыбаюсь.

— Я говорил скорее о преданности. Долге. Уважении. Бескорыстном служении, чести, честности и личном мужестве. Обо всем том, на чем я построил свою жизнь. О том, что сделало меня тем мужчиной, которым я являюсь. Я согрел для тебя антибиотики. Не хотел вводить тебе в вены лед.

Я не замечаю, что она молчит, пока не заканчиваю возиться с трубками и не поворачиваюсь к ней.

В ее глазах стоят невыплаканные слезы.

— Эва?

Она садится и