Брат мужа. Сожженная в его любви - Иман Кальби

Я сел рядом. Молчал. Верил ей сейчас. Уже настолько все сгорело, одни остовы. Пепел не врет. Из него ничего не сделаешь. Лишь прах, который максимум- может удобрить почву золой, чтобы выросло что-то новое. Но это уже будет совсем другая история…

— Хорошо, что ты Элизу отпустил. Она бы умерла в горах. Не смогла бы тут… Ты и сам это знал. Потому и приметил ее. Вот в чем они с Сабиной похожи были. И Разият тебе нужно отсюда увозить. Послушай меня. Плохого родной племяннице не посоветую. Она девочка, яркая, молодая, мечтающая. Ей нужно пространство для полета. А тут только орлы… Они таких голиц съедают…

— Так говоришь, словно у нас тут плохо…

— А это не про плохо и про хорошо. Каждому свое место. Видишь эти острые пики? Слышишь эту буйную реку? Вот так же точно на нее сидели и смотрели наши предки и сто лет назад, и двести. И спустя триста тоже будут сидеть и смотреть. И ничего этот вид не изменит. Так и кавказские горские нравы. Они сковывают и не дают делать лишних движений. Не говорю, что это плохо. Для многих это самое лучшее и правильное. Их свобода наоборот расхолаживает и превращает в идиотов. Как, например, пацанов наших, которые без дела по московским торговым центрам шатаются. А дай им в руки стрелу и тетиву, посади на коня, так достойнее и храбрее не будет человека. И спасут, и отогреют, и за тебя горой встанут… Каждомй свое, Шахбан. И ты для себя тоже определись, что для тебя важнее…

Я слушал женщину, с которой за все годы нашей жизни ни разу даже не разговаривал толком. Смешно… А ведь она совсем не глупа…

— Лили, как так получилось, что ты в горах оказалась? Вы ведь родились с Сабиной в одной семье… Я знаю, что покойный муж тебя перевез, но… почему не вернулась?

— А я тут прижилась… — она улыбнулась вдаль, — мне тут все понятно и близко. Я город никогда не любила… Потому и говорю тебе, что каждому свое. А Разият увози. Либо отдай ее нашим с Сабиной родителям, либо сам переезжай. Будешь свой бизнес контролировать на расстоянии. Иначе ничем хорошим не закончится эта жизнь в клетке для нее… Уже коршуны вокруг нее вьются. Вижу же я женским взглядом…

Я прикрыл глаза.

Правду говорит. Сам об этом думал. Теперь, без Эли, совсем худо будет Разиятке…

Лилиана встала.

— Я, если ты отпускаешь, пойду, Шахбан. Идда почти закончилась. Я уехать хочу. Родителей навещу, а там как-то попробую свою жизнь построить.

— В деньгах я тебя не обижу.

— Не сомневаюсь… Ты главное о дочери сейчас подумай. Все хорошенько взвесь.

Она встала и побрела к извилистой дорожке, по рукаву горы уходящему к селению. Вечерело. Очаги начинали дымить, коровы мычали, дети безмятежно кричали в своих дворах. Идеальная картина. Самая прекрасная для сердца… Для меня. Но не для всех…

Когда нас разделяло уже метров десять, она вдруг обернулась. Я вздрогнул. Потому что сейчас, под последними лучами заходящего солнца, в тени раскидистого тутовника она вдруг показалась так сильно похожей на Сабину, что в сердце ударило…

Лилиана улыбнулась.

— И сам будь счастливым, Шахбан! Хватит уже цепляться за прошлое! Настоящее дало тебе то, что нельзя потерять. Всю жизнь жалеть будешь!

Она говорила, а мне казалось, что это вовсе и не Лилиана говорит, что это дух Сабины. Моей Сабины, еще здоровой, веселой, нежной и заботливой сейчас вот так стоит игриво и улыбается мне.

«Будь счастливым, Шахбан… Будь счастливым»…

Впервые со смерти своей жены я знал, как выполнить ее последний завет…

Глава 36

Спустя полгода

Сокольники для меня — это тишина старых аллей, где вековые сосны бережно хранят в мой первый декабрь здесь снег на своих лапах. Я обожаю этот старинный, пропитанный историей парк, по которому каждый день иду на учебу- работу в музучилище из квартиры, которую мне подарил Шахбан. Хотя мне не нравится «подарил». Я обязательно все ему верну, когда встану на ноги. Сама. Никогда больше не буду зависеть от мужчины…

Я люблю этот район потому, что в нем совсем нет московской суеты. Здесь Москва словно замедляется, опускает плечи, позволяя и жителям просто дышать этим морозным, хвойным воздухом…

Сегодня первый снегопад. Я стою у окна с видом на пруд в аудитории в ожидании очередного ученика. Есть небольшой зазор, Кристинка, восьмилетняя девочка, с которой я уже третий месяц занимаюсь, приболела. Мама написала в последний момент.

Снег падает на стройно припаркованные ряды машин, еще утром зияющий серостью асфальт, голые деревья… И я думаю о том, что этот снегопад совсем не похож на горный. Здесь он мягче, ленивее, кружится в воздухе, как будто не спешит ложиться на землю. А в горах он обрушивался внезапно — огромными хлопьями, слепил глаза, заставлял ускорить шаг, искать укрытие. Я ловлю себя на том, что сравниваю. Все время сравниваю. И каждый раз — одергиваю себя...

Полгода.

Целая вечность и одно мгновение. Временами мне кажется, что той Элизы, которая терпела издевательства тирана Мусы, горела в сарае, которую спасал Шахбан, которая тонула в его глазах, никогда не существовало. Словно я прочитала чужую историю — слишком дикую, слишком неправдоподобную, чтобы быть реальной. А потом я смотрю на свои руки — чуть заметные розоватые следы от ожогов на кистях говорят о том, что нет… Мне не приснилось… Все это было на самом деле…

И боль, и страдания, и пламя и… любовь…

Да, для меня это была любовь…

Любовь, которая меня сожгла… В первый месяц после возвращения в Москву я не могла спать без кошмаров. Вскакивала по ночам, чувствуя запах дыма, его руки на своей талии, его голос: «Что мне с тобой делать, Элиза?» Плакала в подушку, кусала губы, запрещала себе думать. Запрещала вспоминать. Уничтожала… Я скучала по нему. Я ревновала его к прошлому. Я отчаянно перебирала события всех дней рядом с ним и корила себя, что поступила неправильно, где-то повела себя иначе… Что… что возможно, он бы не отказался от меня сам… Удержал…

И пусть я сама призывала его отпустить, сейчас, в холодной постели, я понимала, что не могу не гореть в тоске. И мне хотелось малодушно, чтобы он пришел и взял обратно, не спрашивая… Чтобы он решил за меня. Чтобы его выбор был столь решительным и четким, что и