Брат мужа. Сожженная в его любви - Иман Кальби

это тюрьма, — продолжил он, и в голосе его было столько боли, что у меня защипало в глазах. — Думал, что если привяжу тебя к себе — ты засохнешь, как тот эдельвейс, который не прижился в саду. Думал, что лучшее, что я могу сделать — это отпустить. Дать тебе улететь. Потому что настоящая любовь — это не клетка… Потому что одну женщины я так уже погубил…

Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза.

— А потом я сгорел, Эли. — Его пальцы скользнули по моим щекам, собирая непрошеные слезы. — Не в огне. Самовоспламенился и прогорел, чтобы воскреснуть. Любовь — это не тюрьма и не свобода. Любовь — это выбор. Я могу выбрать быть с тобой и не запирать тебя в горах. Могу дать тебе дышать и при этом дышать тобой. Могу любить тебя так, чтобы ты не горела, а светилась…

— Шахбан...

— Прошлое — это пепел, — сказал он, проводя большим пальцем по моей нижней губе. — Я похоронил его. В той комнате, которую замуровали навсегда. В горах, которые больше не держат меня. В своих страхах, которые я оставил там, с ней. Я здесь, Эли. Весь. Только твой. Если ты еще хочешь...

Я не дала ему договорить.

Я бросилась ему на шею, впилась в его губы — жарко, жадно, со всей болью полугодовой разлуки, со всей тоской, которую запрещала себе чувствовать. Он ответил — глубоко, требовательно, как тогда, в охотничьем домике, только сильнее. Отчаяннее. Пальцы его запутались в моих волосах, другой рукой он прижимал меня за талию, не оставляя ни миллиметра между нами…

Он подхватил меня под бедра, и я обвила его ногами, чувствуя, как напряжены его мышцы, как горит его тело через тонкую ткань одежды.

— Эта квартира, — прошептал он, не отрываясь от моих губ, неся меня через комнату, — я купил ее для тебя… Для жизни с тобой, Элиза… Когда выбирал, думал о том, куда я приведу свою хозяйку…

Я выдохнула в его рот. Верила… Как же я ему верила… И впервые не боялась обжечься…

— Рояль, — он опустил меня на крышку инструмента из прохладного лакированного дерева, и я вздрогнула от контраста с его жаром. — чтобы ты играла. Здесь. Всегда… Вся эта квартира — для тебя, Эли. Весь мой мир — для тебя…

Навис надо мной, сбрасывая с моих плеч пальто, стягивая свитер через голову. Я помогала ему — торопливо, неумело, срывая пуговицы на его рубашке, потому что слишком долго ждала. Слишком долго запрещала себе прикасаться…

— Я люблю тебя… Не так, как любил ее. По-другому. Взросло. Осознанно. Я выбираю тебя, Элиза. Каждый день. Каждую минуту. Каждый раз, когда дышу. — впервые мне не было больно слышать про другую женщину. Я верила ему. Она не была между нами, она нас благословляла…

Я плакала. И целовала его. И шептала в ответ то, что всегда было правдой, даже когда я отрицала…

— Я тоже. Я тоже люблю тебя. Сгорела. Воскресла. И снова горю. Только теперь это не больно…

Он вошел в меня медленно, глядя в глаза, и я выгнулась на холодном лакированном дереве, чувствуя, как его жар проникает внутрь, заполняет пустоту, которую я не замечала последние полгода. Клавиши за моей спиной издали хаотичный, безумный звук — диссонанс, который превратился в самую прекрасную музыку, какую я когда-либо слышала.

Ритм. Пламя. Его стоны, смешанные с моими. Его пальцы, сжимающие мои бедра, мои пальцы, вцепившиеся в его плечи, в его волосы, в край рояля, за который можно было держаться, чтобы не упасть в эту бесконечную огненную бездну…

— Я буду гореть с тобой, — прошептал он, набирая темп, и я кричала уже не таясь, не сдерживаясь, потому что в этой квартире, в этом городе, в этой новой жизни не было тех, кто осудил бы. — И никто, слышишь, никто не потушит наш огонь…

Я кончила с его именем на губах. Он — следом, уткнувшись лицом в мои волосы, дрожа всем телом, тяжело дыша, прижимая меня к себе так, словно я была единственным, что у него осталось.

Снег падал за панорамным окном. Огни вечереющей Москвы мерцали вдалеке. А мы лежали на рояле, сплетенные в одно целое…

— Я останусь, — прошептала я.

— Я знаю, — ответил он, целуя мои веки. — Ты всегда была моей. Просто нам обоим нужно было это понять…

Глава 39

Мне снится Сабина.

Она стоит на вершине горы, там, где мы любили встречать рассветы. Только горы эти не здешние, не кавказские — мягче, светлее, словно сотканные из утреннего тумана. Ветер играет с ее волосами, и она смеется — тем смехом, каким смеялась в редкие минуты просветления, когда болезнь отступала и она снова становилась той, кого я полюбил.

— Ты пришел, — говорит она, голос ее звучит далеко и близко одновременно.

Я хочу ответить, но не могу. Стою, смотрю, чувствуя, как внутри разливается странное, давно забытое тепло — без боли, без вины, только тихая, светлая грусть.

— Я так долго ждала, когда ты сможешь меня отпустить, — она протягивает руки, и я вижу — они не дрожат. Она спокойна. — Теперь ты свободен, Шахбан.

— Саби... - мой голос срывается.

Она подходит ближе. Совсем близко. Я чувствую запах ее духов, с жасмином, которые она любила. Но он не режет сердце, как раньше. Он просто есть. Как память. Просто еще одно воспоминание…

— Я счастлива, — говорит она, заглядывая мне в глаза. — Понимаешь? Я правда счастлива. Там, где я теперь, нет боли, нет страха, нет этой тьмы, которая застилала мне глаза. Я вижу тебя. Вижу ее. И я рада, что ты нашел свой свет… Даже пускай, что через огонь… Как Прометей…

— Сабина...

— Не бойся быть счастливым, — она улыбается, — Ты заслужил это. Она заслужила. Иди к ней. Люби ее. Живи…

Она тянет ко мне руки, и я протягиваю свои, но в последний момент она отступает, растворяется в утреннем тумане, и я слышу только шепот, легкий, как дуновение ветра…

— Прощай, Шахбан. И спасибо за все.

Я просыпаюсь…

В комнате тихо — только дыхание Элизы и едва слышный шум снегопада за панорамным окном.

Она лежит рядом, свернувшись калачиком, ее голова на моем плече, а рука — на моей груди, там, где бьется сердце. Волосы разметались по подушке — пшеничные, мягкие, пахнущие чем-то цветочным и свежим, как всегда. Я почему-то с первой нашей встречи, когда еще она не была моей, точно знал, как пахнут ее волосы.