Брат мужа. Сожженная в его любви - Иман Кальби

Она моя.

Эта мысль приходит со всепоглощающейся уверенностью. Элиза — моя. Не потому, что я забрал ее у брата, не потому, что спас из огня, не потому, что наши тела нашли друг друга в темноте. А потому, что мы выбрали друг друга. Свободно. Осознанно. Взросло…

Я глажу ее по волосам, она не просыпается — только прижимается ближе, ища мое тепло. Я накрываю нас одним одеялом, чувствуя, как ее тело расслабленно и доверчиво льнет к моему.

Никогда…

Я никогда ее не отпущу.

Не отпущу это удивительное чувство единения с женщиной…

Она совсем другая, а все равно настолько моя…

Я помню, что говорил ей в горах: «Если ты отдашься мне, я тебя уже не отпущу». Тогда это звучало как угроза. Как обещание силы, которая сильнее ее воли. Сейчас я понимаю — это было обещание любви. Не той, что душит, а той, что дает крылья. Не той, что сжигает заживо, а той, что согревает в любую стужу.

За окном снег.

Пушистые, огромные хлопья падают на Москву, укрывая город белым покрывалом. А в нашей жизни всегда теперь будет гореть очаг. И постель наша тоже всегда будет гореть…

Элиза шевелится во сне, открывает глаза — сонные, чуть мутные. На губах сладкая улыбка... Смотрит на меня, и у мня сердце замирает от осознания, что в ее взгляде нет ни страха, ни сомнения… Только доверие. Только любовь…

— Ты чего не спишь? — шепчет хрипловато.

— Смотрел на тебя, — отвечаю, целуя ее в лоб. Не могу не улыбаться… Тако чувство удивительное… Ночью я умираю от дикой жадной похоти, когда смотрю на нее. Сейчас… Сейчас сердце разрывается от нежности… — Снилось что-то хорошее?

Она жмурится, как котенок на солнце:

— Не помню. Но теперь все хорошее — здесь.

Я прижимаю ее крепче, чувствуя, как ее дыхание сливается с моим, как сердца бьются в унисон, как время останавливается, чтобы сделать этот миг вечным…

Закрываю глаза и снова вижу Сабину — но теперь она не машет мне, а идет вдаль, по той мягкой, светлой горе, и не оборачивается.

Иди, Саби. Будь счастлива там, где ты теперь. А я буду счастлив здесь.

С Ней.

Эпилог

Спустя полтора года.

Дорога в горы была такой же извилистой, как я помнила, но теперь я не вжималась в сиденье с ужасом. Теперь я смотрела на вершины, уходящие в небо, и чувствовала не страх, а странное, щемящее волнение.

Бекханчик спал у меня на руках.

Трехмесячный комочек счастья, завернутый в пушистый голубой конверт. Он сопел своим крохотным носиком, похожим пока на пуговку, иногда чмокал губами во сне. Нежное, еще совсем младенческое личико, но уже с характером… Наш сын… Чувствовала, как сердце разрывается от любви…

— Он будет Бекханом… Всегда так хотел назвать сына… Имя, достойное самых высоких гор, — сказал Шахбан, когда впервые в родзале взял его на руки. Под капельницами и писком аппаратов мы обрели самое завершенное, самое прекрасное счастье пары. Счастье родительства. Была страсть, была дружба, было взаимопонимание и поддержка. Было прекрасное прошлое и воодушевляющее настоящее. А появилось еще и будущее. Шахбан плакал. Открыто, счастливо, не стесняясь. Да, тогда я узнала, что на свете есть слезы, которых мужчины не стесняются, даже горцы. Это слезы жизни. Наступит день, и я узнаю про другие слезы, слезы смерти, которые тоже есть в жизни каждого. Это неизбежно. Это цикл. Но сейчас… Сейчас мы были на пороге нашей весны…

Бекханчик.

Наш сын.

Наша кровь, наша любовь, наше будущее, навсегда сплетенное воедино…

Он улыбчивый. Просыпается и сразу тянет губы в улыбке, даже если просто видит над собой лицо. Добрый — это заметно. Не плачет без причины, не капризничает. Сущий ангел, говорит Шахбан. И я верю. Такой малыш не может вырасти плохим человеком. Он будет порядочным, правильным. Мы сделаем все, чтобы так и было...

Я перевожу взгляд на дорогу. Шахбан ведет машину сосредоточенно, иногда поглядывая на меня и сына в зеркало заднего вида. Серпантин в горах другого не признает… На его лице спокойствие и контроль. Но я знаю мужа слишком хорошо, чтобы не заметить: он тоже волнуется.

— Мы почти приехали, — говорит он негромко.

Я киваю, прижимая Бекханчика ближе на автомате.

Сердце заходится где-то в горле.

Горы. Знакомый аул. Я снова здесь. Но не как пленница. Как хозяйка. Как жена. Как мать… Как женщина, которая добровольно выбрала эту жизнь — со всеми ее сложностями, традициями, суровостью и невероятной, запредельной красотой. И пусть мы живем в Москве и за это время в первый раз в горах. Я знаю, что они навсегда будут вписаны в нашу жизнь. Я не буду лишать сына этой части его идентичности, да и Шахбан душой и сердцем отсюда. Я видела, как глубоко он втянул воздух, стоило нам только выйти из самолета. Мы будем приезжать сюда перезагрузиться от городской суеты. И я уверена, что может в реку второй раз и не войти, в горы можно и нужно возвращаться снова и снова, и как линии на горизонте всякий раз открывают для тебя новые формы и оттенки горных вершин, так и впечатления в твоем сердце будут каждый раз все богаче и ярче.

Разият осталась в Москве — у нее каникулы, но она решила побыть с друзьями. Она очень легко втянулась в столичную жизнь. Она выросла удивительной девочкой — умной, чуткой, с острым чувством справедливости. Шахбан воспитал чудо. Не сломал, не заковал в рамки, а дал крылья — и при этом научил не бояться высоты.

Она очень счастлива за нас и просто без ума от Бека. Думаю, мамой она будет замечательной. Я просто уверена в этом!

Глядя на Рази, я верю, что и с Бекханчиком у нас все получится.

Машина сворачивает на знакомый поворот.

Тот самый.

Где когда-то стоял массивный забор, за которым прятался большой и темный дом Шахбана. Пропитанный памятью и болью.

Я зажмурилась на секунду.

А когда открыла глаза...

Ничего не поняла…

— Где дом? — выдохнула я, оглядываясь по сторонам.

На том месте, где раньше возвышалась суровая каменная громадина с деревянными балками и вековыми чинарами, теперь было пусто. Ни забора. Ни ворот. Ни темных окон, которые смотрели на мир с подозрением…

— Я его сжег, — просто сказал Шахбан, пожимая плечами, будто