Брат мужа. Сожженная в его любви - Иман Кальби

фортепиано, но и собственное сердце, которое колотилось где-то в горле. Каждая ее ошибка, каждый фальшивый звук отдавались во мне судорогой, потому что я не могла сосредоточиться. Совсем.

Он сидел на диване у стены.

Снял пальто, остался в темном свитере с высоким воротом — таким же, как тогда, в горах. Такой его образ у меня в голове и запечатлелся… Руки скрестил на груди, голову чуть склонил набок. Смотрел…

Сорок пять минут.

Я чувствовала его взгляд на своей спине, на затылке, на том месте, где из небрежного пучка выбивались непослушные пряди. Шею жгло — там, где он когда-то целовал, там, где память хранила тепло его губ даже спустя полгода, как фантомную жгучую боль.

— Пальцы, Рази, — сказала я, и голос прозвучал чуждо, нарочито спокойно. — Не проваливай запястье. Видишь, оно уходит вниз? От этого звук становится плоским. Держи кисти, как парашютики. Помнишь, я тебя учила?

— Так лучше? — Разият подняла на меня глаза — такие же живые, как тогда, в горах. Но повзрослевшие. В них больше не было той беззаботной детскости, появилась какая-то осторожная надежда и нежнаяигривость, так украшающая девушек гор.

— Представь, что под ладонью — маленький мячик. Ты его держишь, но не сжимаешь. Свободно, естественно. Играй не подушечками, а кончиками пальцев, словно ты что-то ищешь в темноте.

Она кивнула, попробовала снова. Лучше. Но все равно не идеально.

— Проблема с постановкой была у тебя и раньше, — сказала я мягче. — Я говорила тебе в самом начале. Над этим нужно работать каждый день. По двадцать минут только на гаммы, без этюдов, без пьес. Иначе привычка неправильного положения руки войдет в мышечную память, и потом будет в десять раз сложнее переучивать. И звука в сложных серьезных произведениях нужного уже не добьешься. Надо сначала этот навык довести до совершенства. Это как в плавании- сначала научиться дышать, а потом уже работать над техникой.

— Я буду стараться, — серьезно ответила Разият.

А он все смотрел…

Я чувствовала его дыхание — нет, не физически, слишком далеко, — но мне казалось, что если я обернусь, то увижу, как поднимается и опускается его грудь. Как напряжены плечи. Как его пальцы, которые изучили каждый изгиб моего тела, беззвучно постукивают по спинке в такт мелодии.

Сорок пять минут ада…

Сорок пяь минут минут огня…

Сорок пять минут рая…

Сорок пять минут из моего сна…

— На сегодня достаточно, — сказала я, когда Разият закончила последнюю гамму — си-минор, самую неудачную. — Дома разберешь аппликатуру в этюде Черни. И постановку, Рази. Постановку помни.

— Хорошо, Элиза, — она закрыла крышку инструмента, аккуратно поправила ноты. — Спасибо за урок.

Она вышла в коридор, на ходу накидывая пальто. Я слышала, как застегнулась молния, как щелкнули пуговицы. Вышла сразу, на ходу кратко кивнув отцу. Они заранее так договорились? Сердце дико забилось…

Шахбан поднялся с дивана. Сделал шаг ко мне, не близко, на безопасное расстояние. Но я все равно вжалась спиной в стену, потому что каждая клеточка тела помнила, что бывает, когда он приближается.

— Элиза, — сказал он тихо. Голос — тот самый, низкий, с хрипотцой, от которого по позвоночнику бежали мурашки. — Можно с тобой поговорить?

— Разият ждет, — ответила я, не глядя на него.

— Разият подождет.

Он шагнул ближе. Один шаг. Между нами оставалось не меньше двух метров, но мне казалось, что я чувствую его тепло…

— Как дела? — спросил просто.

Я нервно выдохнула.

Воздуха в груди моментально стало слишком много и слишком мало.

— Хорошо. Ты видел. Уроки, ученики. Живу… — как-то нелепо и слишком нервно развела руками.

— Живешь… Я вижу. Ты... хорошо выглядишь.

— Спасибо…

Сухо. Чуждо. Я не знала, как говорить с ним сейчас. Не знала, кем он мне стал — прошлым, которое не отпускает, или настоящим, которое ворвалось в дверь без стука.

Я… Я не была готова… Вроде бы и готовилась каждую ночь перед сном, но… пускать его в жизнь своих фантазий, а не вот так вот… в свой сокольнический кабинет в музучилище…

Он сделал еще шаг. Теперь за моей спиной была стена, а он — на расстоянии вытянутой руки.

— Почему вы в Москве? — вопрос-паника…

Он несколько помедлил с ответом. Его глаза смело и открыто смотрели на меня. В отличие от меня самой, он не прятал взгляд и морально наступал… Как всегда…

— Разият, — ответил он. — Ей лучше в городе. Школа, возможности... Я подумал, что не имею права держать ее в клетке. Даже если эта клетка — горы. Для маленького ребенка чистый воздух плюс. Для подростка… Сама понимаешь… Я могу дать ей больше…

В клетке...

Слово кольнуло в груди.

— А сам? — вырвалось помимо воли, — у тебя там дело жизни… Да и вся твоя жизнь там…

И опять этот долгий протяжный взгляд... Уголки его губ чуть дрогнули — не улыбка, но что-то близкое…

— А сам я... решил, что тоже хочу попробовать. Жить иначе.

Он шагнул в последний раз.

Теперь он стоял так близко, что я чувствовала запах его парфюма и его самого — терпкий, горьковатый, с нотками кожи и табака. Тот самый, от которого когда-то кружилась голова.

Между нами не было теперь расстояния, чтобы дальше играть роль родных знакомых…

— Эли... - начал он, и имя мое прозвучало так, как снилось мне в самых сладких и самых мучительных снах последних месяцев. — Я...

Страх. Дикий страх сковал все тело…

— Прекрати, Шахбан! — выдохнула я, поднимая ладонь, останавливая его. Голос дрожал — я слышала это. — Нет...

Я не знала, от чего останавливаю его. От слов? От жеста? От того, что могло бы случиться, если бы он продолжил?

Мне туда нельзя… Нельзя туда. Тогда я сгорела и воскресла. А сейчас будет только пепел, если снова буду гореть…

Он замер.

В его глазах — темных, бездонных — промелькнуло что-то острое. Но он послушался. Не двинулся ближе.

В этот самый момент дверь в класс распахнулась.

— Элиза, вы здесь?

На пороге стоял Алексей. Завхоз училища. Молодой, высокий, с вечно растрепанными русыми волосами и доброй улыбкой, от которой у меня никогда не замирало сердце. Но которая была... спокойной. Безопасной.

Он носил мне кофе, пару раз подвозил, когда встречал по дороге на остановке, однажды заменил сломанную педаль у пианино, когда я уже отчаялась. А в последний месяц — приносил цветы. И смотрел, конечно же, с надеждой....

Я не поощряла. Но и не отказывала.

— Все нормально, Элиза Дмириевна? — враждебно- маскулиный тон, острый прямой взгляд на Шахбана говорил о том, что он… готов соперничать…