Брат мужа. Сожженная в его любви - Иман Кальби

Я сожгла несколько страниц в блокноте, где записывала свои мысли. Даже пару раз обжигалась, когда снова и снова поджигала, стоя над ванной, купленной в киоске зажигалкой вырванные из тетрадки листы…

Но если мысли можно было излить на бумагу и сжечь, то окружающий мир…

Квартира... его квартира. Он отдал мне ключи перед моим отъездом. Сказал, что даже слышать не хочет, чтобы я жила в общежитии. На тот момент я так боялась возвращения и реальности, так растеряна была, что молча кивнула. Каждое слово Шахбану вставало в горле рыбной костью. ЯЛегче было не спорить, чем истязать себя его нестерпимой заботой именно потому, что она была не ради того, чтобы сохранить, а чтобы отпустить…

Это касалось и денег на карте — сумма, которая заставила меня ахнуть и тут же решить, что я не прикоснусь к ним. Я сняла небольшую часть, только чтобы протянуть первое время, пока искала работу. Теперь я откладываю. Мечтаю вернуть каждую копейку, когда встану на ноги. И съехать…

Уроки с малышами стали моим спасением. Когда я смотрю на их маленькие пальцы, неуверенно касающиеся клавиш, когда вижу, как загораются глаза, когда у них получается первая гамма или простенький этюд, я забываю обо всем. Даже о нем.

Заведующая кафедрой, зная мое положение, пошла на встречу и разрешила ученикам приходить прямо в училище после основных занятий. У нас многие педагоги занимались факультативно с учениками, но я еще не была полноценным педагогом, доучивалась. Вся доброта вокруг была дана мне с большим авансом. Мысленно я благодарила Бога, понимая, что это компенсация за ту боль, что я пережила…

Родители звонят, спрашивают, записываются, рекомендуют знакомым. Сарафанное радио работает отлично. Я уже не просто выживаю — я начинаю жить. Потихоньку, робко, с оглядкой назад, но все же…

Муса больше не появлялся в моей жизни, хотя признаться, такие страхи в первое время были….

Думаю, это Шахбан умело его отвадил. Я не знала подробностей — и не хотела знать. Но каким-то шестым чувством ощущала: старший брат сделал все, чтобы младший больше никогда не посмел приблизиться.

Но и сам Шахбан — не появлялся.

Ни звонка. Ни письма. Ни весточки через кого-то. Ничего…

Полгода тишины.

Я говорила себе, что так и должно быть. Что он сделал правильный выбор. Что я ему не нужна — не как женщина, которая останется навсегда харамом, запретом, проекцией другой, не как спутница жизни, не как мать для его дочери. Я была... пассажиром. Важным. Но временным. Случайная попутчица…

Удивительно, но эта мысль не разбивала мне сердце.

Шахбан показал мне другое.

Да, его любовь сожгла меня, но не до праха. Она сожгла, чтобы я восстала. Как птица Феникс. Чтобы наконец начать жить.

Горы больше не были оковами.

Когда я думаю о них сейчас — об острых седых вершинах, уходящих в небо, о пропастях, от которых захватывало дух, о тишине, которая была громче любого крика, — я вспоминаю не клетку. Я вспоминаю красоту. Ту, которую не могла разглядеть сквозь слезы и страх, находясь там.

Были там те, к кому я привязалась, кто открыл мне свое доброе прекрасное сердце. Разият. Девочка с глазами газели, которая назвала меня принцессой из сказки и просила научить ее играть…

Коллеги в школе, которые были очень добры все те пару месяцев, когда я там работала…

А еще Зулайхат. Ее правда была жесткой, но, возможно, именно она спасла меня от еще большей боли. Я не злюсь. Я благодарна. И Лилиане тоже — за то, что предупредила, пусть и в своей манере.

Они не враги. Они женщины гор, закованные в традиции, которые иногда душат сильнее, чем любой мужчина.

Но я не хочу больше анализировать их судьбы. Хочу жить свою.

Сегодня суббота. Снег валит стеной, за окном белым-бело, и Сокольники похожи на сказочный лес. Я пью чай с бергамотом в свой краткий перерыв, смотрю на падающие хлопья и чувствую небывалое спокойствие.

В кабинет стучат.

— Войдите, — говорю, чтоб услышали и на ходу поправляю свитер и собираю волосы в небрежный пучок. За дверью та самая Завкафедрой по фортепиано из училища. Елена Викторовна. Милая, немного суетливая женщина с вечно встрепанными седыми кудрями.

— Элиза, здравствуйте, голубушка! Извините, что без предупреждения. Но тут такое дело...

— Проходите, Елена Викторовна, — я жестом приглашаю ее.

— Понимаете, тут ко мне пришли... вернее, обратились... одна семья. Девочка-подросток. Очень хочет заниматься. Но не со мной, а именно с вами. Видели ваше выступление на отчетном концерте. Говорят, вдохновились...

— Я обычно с малышами работаю, Елена Викторовна, Вы же знаете… Подростки — не совсем мой профиль... Пока еще не чувствую в себе столько опыта…

— Я знаю, знаю! — Елена Викторовна поднимает ладони. — Но девочка... она очень настойчивая. И родители... - она кашляет в кулак, — родитель, вернее… Тоже настроен решительно. Может, вы хотя бы попробуете? Один урок? Если не сложится — никто не в обиде.

— Хорошо, — слышу свой голос. — Давайте попробуем.

Елена Викторовна радостно кивает, хватает телефон, быстро печатает сообщение.

— Они внизу ждут, у охранника. Сейчас поднимутся, я распоряжусь, чтоб пустили! Уверена, девочка Вам понравится. Хорошая такая, искренняя, неиспорченная. Совсем не такая, как большинство девиц в ее возрасте нынче…

Дверь хлопает.

Я стою посреди аудитории у инструмента и почему-то чувствую, как сердце начинает биться чаще…

Почему мне неспокойно? Почему воздух стал тяжелым?

Стук в дверь — короткий, вежливый.

Я открываю.

Обмираю…

На пороге стоит Разият.

Она изменилась. Повзрослела за полгода — еще больше вытянулась, черты лица стали острее, из девочки превращается в девушку... Волосы распущены, в руках — туба с нотами. Она улыбается — робко, неуверенно, с затаенной надеждой в глазах.

— Здравствуй, Элиза, — говорит тихо. — Можно?

У меня перехватывает дыхание. Я открываю рот, чтобы ответить, но взгляд упирается в фигуру за ее спиной. Там, в полумраке коридора, залитого тусклым светом лампы, стоит Он…

Шахбан.

В черном пальто, на плечах — снег. Смотрит тяжело, неотрывно, как тогда, в горах. Как в ту ночь, когда целовал мои волосы через шелк платка. Как в тот вечер, когда надевал на меня жемчуг…

Я не дышу.

— Папа все тебе объяснит. Если ты… — шепчет Разият, и в ее голосе слышится улыбка. — ... если ты захочешь слушать…

Глава 37

Урок тянулся вечность.

Разият играла гаммы, а я слышала все это время не только звуки