Как вылететь с отбора и не влюбиться - Эва Морей

Я не заканчиваю фразу. Потому что сама не знаю ответа. Когда я вхожу в свои покои, уже начинает смеркаться. Я успеваю сделать всего пару шагов внутрь, когда в дверь тихо стучат. На пороге стоит служанка.

— Вам письмо, госпожа.

Я замираю.

— От кого?

— Из вашего родового поместья. — она протягивает мне конверт и уходит.

Я остаюсь одна. С этим письмом в руках. С ещё не остывшим дыханием и слишком громкими мыслями. Я не сразу вскрываю письмо. Смотрю на печать. Провожу пальцем по краю. Как будто от этого что-то изменится. Это просто письмо. Конечно.

Я медленно подхожу к столу. Сажусь и разламываю печать. В моей руке оказывается плотный лист бумаги, исписанный аккуратным почерком. Впиваюсь взглядом в строчки.

Глава 30. В которой всё становится на свои места… и тут же разбивается вдребезги

«Здравствуй, дорогая!

Как тебе на отборе? Я очень жалею, что мы не смогли поговорить перед твоим отъездом. Тогда всё происходило слишком быстро, и, возможно, я допустила ошибку, оставив тебя без объяснений.

Кажется, Рассветный Настой оказал на тебя слишком сильный эффект. Хотя этого можно было ожидать, учитывая, как проходило взросление у твоего деда. Но обо всем по порядку.

Рассветный Настой дают на совершеннолетие. Формально — как символ перехода во взрослую жизнь. На деле же он делает куда больше. Никто не готовит к нему заранее. В Альмирене это своего рода секрет, о котором знают все. Кроме детей. Считается, что ожидание может исказить эффект. Или даже спровоцировать отказ. Да, такое случается. Редко. Но достаточно, чтобы не рисковать.

Настой не меняет человека. Он лишь… убирает лишнее. И помогает простимулировать взросление. Рассветный Настой стирает то, что было навязано. Оставляет то, что есть на самом деле. Каждый переживает его по-своему. Я, например, почти ничего не почувствовала. Просто однажды поняла, что не могу больше жить так, как жила раньше. Это было спокойно. Без потрясений.

Твой дед пережил это иначе. Он был уверен, что стал другим человеком. Говорил, что прежний он исчез. Понадобились годы, чтобы он примирился с реальностью. Я боюсь, что с тобой происходит нечто похожее. Иногда после Настоя человек может не помнить сам момент его приема. Может чувствовать себя чужим в собственной жизни.

Я понимаю, что это может напугать. Но ты просто стала взрослой. Можно сказать — нашла себя не через года как многие люди, а в одну ночь.

С нетерпением ждем встречи с тобой.

Твои мама и папа.»

Я медленно опускаю письмо. Сижу, не двигаясь. Как будто если я сейчас пошевелюсь — всё рассыплется. Слова в голове никак не складываются в мысли. Я провожу ладонью по столу, будто проверяя, что он настоящий. Что я настоящая и я здесь

Получается… ничего не было. Ни той жизни, ни той меня. Вся моя жизнь литературного редактора просто видения мозга под Настоем. И никакой другой Мариэт нигде нет. Я и есть Мариэт. А вот Марины никогда не существовало. Как будто кто-то аккуратно вынул кусок реальности — и я даже не могу точно сказать, был ли он вообще.

Я выдыхаю. И вместе с этим выдохом внутри меня будто распрямляется тугая пружина. Это моя жизнь. Собственная. Не занятая. Не одолженная. Значит я могу делать все, что захочу. Распоряжаться ей полностью и прекратить осторожничать. Мысли возвращаются к сегодняшнему свиданию.

О Кайрене. О том, как он смотрел на меня. О том, как ощущались прикосновения его рук, его губ. Медленно касаюсь своих губ, чувствуя, как теплая волна снова захватывает все мое тело. С размаху падаю на кровать, утыкаясь лицом в подушку. Меня переполняет волна счастья и предвкушения. Сдерживаю смешок. Потом еще один. И вдруг понимаю, что я в милиметре от того, чтобы начать хохотать как идиотка.

Я переворачиваюсь на спину, смотрю в потолок. Но внезапная мысль заставляет меня резко сесть. Подождите-ка.

Хорошо. Меня больше не мучает вопрос имею ли я право на свои чувства к нему. Имею. Причём, кажется, больше, чем когда-либо могла себе позволить. Но… Но если все получится? Я медленно втягиваю воздух.

Все эти заботы герцогини. Приемы, репутация, важные решения, от которых зависит не только моя жизнь. Это ж сколько ответственности придется на себя взвалить. Я вздыхаю. Взгляд вновь падает на письмо родителей. «Ты просто стала взрослой». Здравствуй, взрослая жизнь? Теперь за каждое «хочу» придется расплачиваться. Внутри поднимается что-то неприятное, похожее на страх.

А если я не справлюсь? Если меня это раздавит? Если я окажусь не той, кем он думает?

Да и к черту! Как-нибудь разберусь. Интересно, полагается ли герцогиням отпуск? Мысль настолько абсурдная, что я всё-таки тихо смеюсь. С этими счастливыми размышлениями я и засыпаю. Сон приходит быстро. Впервые за долгое время я чувствую себя совершенно спокойно и умиротворенно. Решение принято и обжалованию не подлежит. Держись, Кайрен, теперь я на самом деле участвую в твоем отборе.

На следующее утро меня наконец никто не будит. Я неспешно просыпаюсь, улыбаюсь новому дню. Своей настоящей жизни. Тянусь в кровати лениво и с удовольствием. Словно у меня впереди не испытания, не отбор, не борьба, а обычный, спокойный день. И от этого становится еще лучше. Даже… подозрительно.

Успеваю позавтракать и примерить два платья из привезенного нового гардероба. В комплекте идет нижнее белье и даже одна шляпка. Сегодня день свидания Кайрена с Сюзаной. Я чувствую легкий укол тревоги, но отмахиваюсь от нее. Если он выбирает меня, свидания с другими не должны ему помешать. А вчера он, кажется, заявил именно это. Не вполне четко, пожалуй. Но все же.

Я уже собираюсь выходить из комнаты, чтобы начать свои привычные скитания по резиденции. Надо бы отдать платье сестре Леонарда. Может быть, сам Леосик согласится сыграть со мной пару партий, чтобы скоротать время. Неожиданно я слышу стук в дверь.

После разрешения в комнату величественно вплывает Орделла де Луис — мать Сюзаны. Не дожидаясь моего приглашения, она усаживается в кресло и смотрит на меня с превосходством.

— Доброе утро — нарушаю я тишину этой странной сцены — чем обязана?

— Присаживайтесь, Мариэт — она величественно указывает на свободное кресло — Нам есть о чем поговорить.

Меня выбивает из колеи ее самоуверенность. Я медленно опускаюсь в кресло напротив и выжидательно смотрю на нее. Она явно хотела ошеломить меня и обезоружить своей внезапностью. Отчасти у нее вышло, но суетиться я не буду. Пусть говорит, что хочет