Развод с драконом. Я стала хозяйкой запретного леса - Маргарита Фуаро

Летиция прошептала:

— Хочешь узнать, кого не спасла?

Я сжала нож.

Очень хотелось.

До боли.

До дрожи.

До безумия.

Но за спиной плакали дети, которых я ещё могла спасти.

Я повернулась к свету.

— Потом, — сказала я. — Если совесть хочет поговорить, пусть записывается на приём.

И прыгнула к трещине.

Северин поймал меня.

Башня захлопнулась за моей спиной с таким криком, будто ей вырвали сердце.

Мы упали на землю у ворот заставы.

Дети были снаружи.

Живые.

Не все в сознании, не все спасённые окончательно, но живые.

Я подняла голову.

Северин нависал надо мной, бледный, злой, испуганный.

— Ты слышала меня?

— Да.

— Почему не отвечала?

— Была на вызове.

Он закрыл глаза.

— Ненавижу твои объяснения.

Я хотела улыбнуться, но с площади донёсся крик Миры.

— Данко!

Я резко села.

Мальчик, которого мы оставили у старосты, стоял посреди площади.

На ногах.

С открытыми чёрными глазами.

И за его спиной в земле раскрывались те самые ворота.

Глава 21. Ворота на площади

Данко стоял посреди площади.

Ещё несколько минут назад он был почти без сознания, лёгкий, холодный, с едва ощутимым пульсом под пальцами. А теперь стоял сам. Босой, в распахнутой рубахе, с чёрными глазами и зелёными листочками у висков.

За его спиной раскрывались ворота.

Не из дерева. Не из железа.

Из земли.

Корни поднимались из-под площади, переплетались, выгибались дугой и расходились в стороны, обнажая чёрный проём. Внутри не было ни леса, ни подземелья.

Там светился город.

Далёкий, зелёный, прекрасный.

Арвенн.

Такой, каким его хотели видеть дети: с башнями в утреннем свете, мостами, фонтанами, смеющимися людьми. Там не было гнили. Не было боли. Не было холодной башни, где взрослые не могли открыть дверь.

Только покой.

И голоса.

— Данко…

— Иди к нам…

— Здесь не больно…

Мира бросилась к брату.

— Данко!

Я рванулась следом, но Северин перехватил меня за талию и удержал.

— Не прямо!

— Там ребёнок!

— Там ворота!

— Мне всё равно!

— Поэтому я и держу!

Мира успела добежать до середины площади. Староста попытался схватить её, но девочка вывернулась. Маленькая, худая, отчаянная — она неслась к брату так, будто могла закрыть собой весь мёртвый город.

— Данко, не ходи! — кричала она. — Ты обещал! Ты обещал, что мы весной посадим яблоню!

Мальчик медленно повернул к ней голову.

Чёрные глаза не моргали.

— Там уже весна, — сказал он.

Голос был не его.

Точнее, его, но пустой. Как комната, из которой вынесли всю мебель и оставили только эхо.

Ворота раскрылись шире.

Изнутри пахнуло тёплым ветром, цветами и свежим хлебом.

Люди на площади застыли.

Я увидела, как меняются их лица. Страх отступает, уступая место чему-то гораздо опаснее.

Надежде.

Слишком красивой, слишком лёгкой, слишком сладкой.

Старуха у колодца прошептала:

— Там мой сын…

Мужчина у забора сделал шаг вперёд.

— Я слышу жену…

Староста побледнел.

— Нет… нет, это не они…

Но его голос дрогнул.

Ворота звали не только детей.

Они звали всех, у кого было что потерять.

А значит — всех.

— Северин, — сказала я. — Если они пойдут, мы их не удержим.

— Знаю.

— Как закрыть ворота?

— Убить проводника.

Я резко повернула к нему голову.

Он смотрел на Данко.

Лицо каменное. Глаза — нет.

— Нет, — сказала я.

— Я не предлагаю. Я отвечаю.

— Должен быть другой способ.

— Тогда ищи быстро.

Очень хотелось ударить его за холодность.

Но я уже научилась слышать разницу.

Он не был холоден. Он держался из последних сил, потому что если даст себе почувствовать, то сделает то же, что Мира: бросится к ребёнку и погибнет вместе с ним.

Я вырвалась из его рук.

— Не убивать проводника. Отключить связь.

— Как?

— Башня использовала детей как канал. Данко остался подключённым, пока я была внутри.

Я смотрела на мальчика.

Чёрные глаза. Листочки. Чёрные прожилки на шее. Зелёные нити, которых я уже не видела глазами, но чувствовала — они тянулись от него к башне, к воротам, к чему-то глубже.

— Нужна точка входа, — сказала я. — Где связь вошла в тело.

— У ключицы? — спросил Северин.

— Нет. У Данко не было артефакта. Башня работала через слух. Через зов.

Мира уже стояла перед братом.

Слишком близко.

— Данко, это я, — говорила она. — Посмотри на меня. Не на город. На меня. Ты обещал, что не уйдёшь без меня.

Данко поднял руку.

На секунду мне показалось, что он коснётся её лица.

Но его пальцы прошли мимо — к воротам.

— Там мама, — сказал он.

Мира замерла.

Вот удар.

Я поняла по её лицу: мать действительно умерла.

И теперь ворота взяли не только Данко.

Они взяли Миру.

— Она зовёт и тебя, — прошептал Данко.

Девочка сделала шаг.

— Мира! — крикнула я.

Она не услышала.

Или не захотела.

Староста бросился вперёд, но из земли вырвались корни и ударили его в грудь. Мужчина отлетел назад, рухнул на землю. Люди закричали.

Северин вытащил нож.

— Ева.

— Нет.

— Корни не дадут подойти.

— Значит, пойдём не через корни.

Я схватила сумку, выдернула флягу с живой водой. Почти пустую. Несколько капель на дне.

Слишком мало.

Но не для лечения.

Для сигнала.

— Дом, — прошептала я.

Мы были далеко от усадьбы. Но дом слышал через лес. Должен был.

— Если ты меня слышишь, дай мне воду.

Ничего.

Ворота раскрылись ещё шире.

Теперь в проёме можно было различить фигуры. Женщина с распущенными волосами стояла на мосту и протягивала руки.

— Мира… Данко…

Девочка всхлипнула.

— Мама…

Я стиснула флягу так, что стекло хрустнуло.

— Не смейте, — прошептала я. — Не смейте использовать её голос.

Лес зашептал.

Тропа под ногами дрогнула.

И вдруг из колодца на площади ударила вода.

Не высоко. Не красиво. Просто мощная серебристая струя вырвалась из старой каменной пасти и пролилась через край. Люди отпрянули. Вода потекла по площади к моим ногам тонкими ручьями.

Источник заставы.

Он был здесь.

Слабый, старый, почти забытый.

Но живой.

— Спасибо, — выдохнула я.

Я опустила ладони в воду.

Боль пришла сразу, но мягче, чем в Нижней чаше. Этот источник был меньше. Местный. Связанный с детьми, башней