Развод с драконом. Я стала хозяйкой запретного леса - Маргарита Фуаро

Северин впереди, я чуть позади. Он двигался легко, будто лес был частью его тела. Я — не так. Платье цеплялось за ветви, сапоги вязли во мху, сумка била по бедру. Несколько раз я споткнулась, но удержалась.

После третьего раза Северин протянул руку.

Молча.

Я посмотрела на неё.

— Это не контроль, — сказал он.

— А что?

— Корень.

— Что?

В тот же миг у меня под ногой действительно шевельнулся корень.

Я схватилась за его руку.

Северин дёрнул меня к себе, и корень с тихим щелчком сомкнулся там, где только что была моя лодыжка.

— Спасибо, — выдохнула я.

— Это было предупреждение.

— От тебя или от корня?

— От леса.

— Он проверяет?

— Он всегда проверяет.

Я посмотрела на землю.

— Я иду к больным. Не за властью. Не за источником. Не за короной.

Лес зашептал.

Листья над головой затрепетали, хотя ветра не было.

— Не за короной… — повторили голоса.

Тропа под ногами выровнялась.

Северин посмотрел на меня с интересом.

— Он услышал.

— Хорошо бы ещё запомнил.

Чем дальше мы уходили от усадьбы, тем сильнее менялось Глухолесье. У дома лес был влажным, тёмным, больным. Здесь — странно живым. Из-под мха пробивались цветы, но лепестки у них были серые. На ветках сидели птицы, но не пели. Иногда между деревьями мелькали силуэты — люди? Тени? Воспоминания? Я старалась не смотреть слишком пристально.

Северин вдруг остановился.

— Что?

Он приложил палец к губам.

Я замерла.

Впереди кто-то плакал.

Детский плач.

Тихий, прерывистый, настоящий.

Я сразу сделала шаг, но Северин удержал.

— Подожди.

— Там ребёнок.

— В Глухолесье это не доказательство.

Плач стал громче.

— Помогите…

Голос был не из дупла, не из тумана. Он дрожал, срывался, кашлял.

Я прислушалась.

Кашель влажный. Слабость. Одышка.

Не приманка?

Или слишком хорошая приманка.

— Мира? — крикнула я.

Плач оборвался.

Потом из-за поваленного дерева вышла девочка.

Та самая из фонтана.

Худая, в сером платье, с спутанными волосами. На запястье — чёрные прожилки. В руках она держала маленькую деревянную куклу без лица.

Она смотрела на меня так, будто боялась моргнуть и увидеть, что я исчезла.

— Вы пришли, — прошептала она.

Я медленно опустилась на корточки.

— Мира?

Она кивнула.

— Я Ева.

Девочка посмотрела на Северина.

Её глаза расширились.

— Принц из сказки.

Северин застыл.

— Меня давно так не называли.

— Бабушка говорила, что принц Арвенна вернётся с хозяйкой, когда лес перестанет есть детей.

У меня похолодело внутри.

— Лес ест детей?

Мира прижала куклу к груди.

— Теперь не лес. Чёрная госпожа.

— Летиция?

— Не знаю. Она пришла во сне. Сказала, что если мы откроем заставу, больные перестанут мучиться.

— И вы открыли?

Девочка заплакала без звука.

— Староста открыл. Потому что мой брат умирал.

Северин присел рядом.

— Где застава?

Мира показала вглубь леса.

— Близко. Но она не пускает взрослых.

— Кто она?

Девочка сглотнула.

— Башня.

Я медленно встала.

Конечно.

В этом мире даже башни могли иметь мнение.

— Сколько больных? — спросила я.

— Почти все дети. Сначала жар. Потом чёрные вены. Потом они слышат город под землёй и уходят к воротам.

— К каким воротам?

Мира посмотрела на меня.

— К тем, что открываются только изнутри.

Северин побледнел.

— Старая детская застава…

— Что это значит?

Он поднялся.

— Во времена Арвенна детей хранителей обучали отдельно. Их учили слышать лес раньше взрослых.

— Значит, гниль выбрала их не случайно.

— Да.

Мира вдруг схватила меня за руку.

Её пальцы были ледяными.

— Вы правда лечите?

Я сжала её ладонь осторожно.

— Правда.

— Даже если уже поздно?

Вопрос был взрослым.

Слишком взрослым для десяти лет.

Я не стала врать.

— Я смотрю сначала. А потом решаю, что можно сделать.

Девочка кивнула.

— Тогда быстрее.

Она повернулась и пошла между деревьями.

Тропа открывалась перед ней сама.

Мы с Северином пошли следом.

Через несколько минут лес расступился.

Перед нами стояла первая застава.

Каменная башня, наполовину вросшая в огромное дерево. Вокруг неё — маленькие дома, огороды, колодец, сушильня, забор из корней. Живое поселение внутри мёртвого леса.

И тишина.

У ворот лежали игрушки.

Маленький деревянный конь. Тряпичный мяч. Плетёная птичка.

На площади стояли люди.

Взрослые.

Бледные, измождённые, молчаливые.

Они смотрели на нас без радости.

Без надежды.

Слишком тихо.

Я сделала шаг вперёд.

— Я пришла помочь.

Из толпы вышел мужчина с седой бородой. Староста, наверное. На руках он держал мальчика лет семи.

У мальчика были закрыты глаза.

По шее ползли чёрные прожилки.

Но страшнее было другое.

Из-под кожи на его висках пробивались маленькие зелёные листочки.

Староста опустился передо мной на колени.

— Хозяйка, — сказал он пустым голосом. — Вы опоздали.

Я подалась к ребёнку, проверила дыхание.

Жив.

Слабый, холодный, но жив.

— Нет, — сказала я.

Староста поднял на меня глаза.

— Что?

Я забрала мальчика у него из рук.

— Пока он дышит, я не опоздала.

Глава 19. Пока он дышит

Мальчик был легче, чем должен был быть.

Слишком лёгкий для семи лет. Кости под тонкой рубахой, впалые щёки, сухие губы. Лицо серое, будто из него уже начали вымывать жизнь. И эти маленькие зелёные листочки у висков — нежные, почти красивые, если забыть, что они росли из детской кожи.

Я прижала пальцы к его шее.

Пульс был.

Слабый, неровный, но был.

— Имя? — спросила я.

Староста смотрел на меня так, словно не понял вопроса.

— Что?

— Как его зовут?

— Данко.

— Данко, — сказала я громко, наклоняясь к мальчику. — Слышишь меня? Я Ева. Я врач. Я сейчас буду тебе помогать.

В толпе кто-то всхлипнул.

Староста сжал кулаки.

— Он не слышит. Уже второй день.

— Вы не знаете, слышит он или нет. Поэтому говорим так, будто слышит.

Я оглянулась.

Площадь заставы была маленькой, вытоптанной, окружённой домами с покосившимися крышами. Людей — около трёх десятков. Почти все взрослые. Детей я не видела.

И это было плохим знаком.

Очень плохим.

— Где остальные больные?

Никто не ответил.

Мира подошла ближе, прижимая к груди куклу.

— В башне.

Северин резко повернулся к ней.

— Внутри?

Девочка кивнула.

— Она пустила только детей.