Развод с драконом. Я стала хозяйкой запретного леса - Маргарита Фуаро

— Да.

— Это опасно.

— Всё опасно.

— Не так. Если ребёнок слышит город, город может слышать его.

Я устало потёрла лоб.

— То есть Эдвард может снова использовать их?

— Может попытаться.

— Значит, нам нужен барьер.

— Башня уже признала тебя. Прикажи ей.

Я посмотрела на него.

— Ты правда думаешь, что всё работает так просто? “Башня, не заражай детей”. “Лес, не ешь людей”. “Король, сидите спокойно в карантине”.

— Было бы удобно.

— Очень.

Я подошла к каменной стене башни. Положила ладонь на прохладную кору.

— Слушай меня. Ты должна защищать детей от зова города. Не вести к нему. Не открывать ворота. Если они услышат мёртвых — давай им живые голоса. Поняла?

Башня молчала.

Потом под ладонью проступили буквы.

Приказ принят. Нужен якорь.

— Какой якорь?

Живое имя. Живая память. Живая клятва.

Северин подошёл ближе.

— Детские заставы работали через наставника. У них должен быть взрослый, которому они верят.

Я посмотрела на старосту. Он сидел у Данко и Миры, держа обоих за руки, будто мог удержать их в мире одной только силой пальцев.

— Староста?

Башня ответила:

Сломан страхом.

Жестоко.

Но, кажется, честно.

Лина вышла на крыльцо, завернувшись в одеяло.

— Я могу.

— Нет, — сказали мы с Северином одновременно.

Она нахмурилась.

— Я громкая.

— Очень, — признала я. — Но ты ребёнок.

— Так это же детская застава.

Вот спорить с детьми иногда труднее, чем с драконами.

Я присела перед ней.

— Лина, якорь должен выдержать, если город будет звать всех сразу. Это больно.

— Мне уже было больно.

— Будет хуже.

Она побледнела, но подбородок подняла.

— Если я не буду, они опять пойдут.

Северин смотрел на неё очень серьёзно.

— Арвенн держался на таких детях, — сказал он тихо.

— Северин, — предупреждающе сказала я.

— И ломал их, — закончил он.

Лина задумалась.

Потом спросила:

— А если не одна?

Я замерла.

— Что?

— Если якорь не один. Мы все. Все будем помнить друг друга. Тогда башня не утащит одного.

Я медленно повернулась к башне.

— Так можно?

На стене долго ничего не появлялось.

Потом:

Новый приказ. Возможно.

Я почти услышала в этом каменном молчании растерянность древнего механизма, которому впервые предложили не выбрать одного ребёнка для тяжёлой роли, а разделить нагрузку между всеми.

— Вот, — сказала я. — Коллективная терапия.

— Что? — спросил Северин.

— Потом.

Мы собрали детей у основания башни.

Тех, кто мог сидеть, посадили кругом. Тех, кто не мог, устроили на одеялах. Взрослые стояли вокруг. Сначала молча, потом ближе. Староста держал Данко на руках. Мира держала Данко за пальцы. Лина держала свою безликую куклу как символ власти.

— Каждый назовёт своё имя, — сказала я. — И имя того, кто сидит рядом. Не титулы. Не “больной”. Не “ключ”. Не “проводник”. Имя и что-то живое. Что любит, чего боится, что обещал, что украл из кладовой.

Люди смотрели на меня странно.

Но начали.

— Я Лина. Я громкая. Я люблю сушёные груши.

— Я Соня. Я не разбивала кувшин. Ну… почти.

— Я Тишка. Я не боюсь жаб. Уже.

— Я Мира. Я люблю грозу. Я держу Данко.

— Я Данко, — прошептал мальчик слабым голосом. — Я… не ушёл.

Мира снова заплакала.

Башня зашептала.

Зелёный свет пошёл по кругу — от ребёнка к ребёнку, от руки к руке, через взрослых, через площадь, через колодец. Не цепь. Сеть.

Не один якорь.

Много.

Я почувствовала, как зову города становится труднее пробиться.

Голоса за воротами не исчезли. Но отступили, будто их закрыли толстой дверью.

На камне башни проступила новая надпись:

Первая застава удержана.

Люди на площади выдохнули разом.

Староста подошёл ко мне.

На этот раз не встал на колени.

Просто склонил голову.

— Что теперь, хозяйка?

Я посмотрела на детей.

На чёрные прожилки, которые ещё нужно лечить.

На колодец, который надо очистить.

На башню, которую придётся наблюдать.

На лес, где впереди ждала Серая застава.

— Теперь, — сказала я, — никто не умирает без моего разрешения.

Лина подняла руку.

— А если очень старый?

— Особенно если очень старый.

Дети впервые засмеялись.

Слабым, дрожащим, но настоящим смехом.

И в этот момент с тропы донёсся стук копыт.

Северин сразу встал передо мной.

Я мысленно выругалась.

— Только не говори, что это Совет.

Из-за деревьев вышел всадник.

Один.

Без доспехов.

На чёрном коне.

Бледный, с тёмными линиями на шее, но сидящий прямо, как будто упрямство могло заменить кровь.

Рейнар.

За его спиной в тумане виднелись двое слуг с носилками и сундуком.

Я почувствовала, как усталость мгновенно сменилась злостью.

— Вы издеваетесь?

Он спешился слишком резко и едва удержался на ногах.

Северин сделал шаг вперёд.

— Тебе велели лежать.

Рейнар посмотрел на него, потом на меня.

— Я лежал.

— Недолго, — сказала я.

— Достаточно, чтобы понять, что список можно составлять и в дороге.

— Вы невозможны.

— Вероятно.

Он сделал знак слугам. Те поставили сундук на землю и открыли.

Внутри лежали книги, свитки, связки писем, маленькие коробки с печатями и снятые артефакты Алого дома, запечатанные в стекле.

— Контакты Летиции, — сказал Рейнар. — Все, кого я успел найти. Все украшения, которых она касалась. Все смерти за последние пять лет. Все приступы угасания.

Я замолчала.

Он покачнулся.

Но остался стоять.

— Я не пришёл командовать, Ева. И не пришёл возвращать тебя.

Северин напрягся рядом.

Рейнар это увидел, но не отвёл взгляда от меня.

— Я пришёл работать.

Вот теперь я действительно не знала, что сказать.

Потому что это было именно то, что я просила.

Данные.

Не подвиг.

Не приказ.

Не попытка надеть на меня новое ожерелье из заботы.

Данные.

Рейнар медленно опустился на одно колено.

Не театрально. Не передо мной даже.

Просто потому, что силы закончились.

Я успела подхватить его за плечо, прежде чем он упал лицом в мокрую землю.

— Ненавижу дисциплинированных пациентов, — пробормотала я. — Но недисциплинированных — ещё больше.

Он слабо усмехнулся.

— Я рад… что вызываю у вас стабильные чувства.

— Не обольщайтесь. Это раздражение.

— Стабильное раздражение, — уточнил он и потерял сознание.

Северин стоял рядом, молчаливый и тёмный.

Я посмотрела на него.

—