Развод с драконом. Я стала хозяйкой запретного леса - Маргарита Фуаро

Рейнар сделал шаг к нему.

Северин тут же напрягся.

Но Рейнар не ударил.

Не закричал.

Он просто сказал:

— Ты должен был сказать мне.

Матвей усмехнулся.

— А вы бы услышали, милорд?

Тишина.

Рейнар закрыл глаза.

— Нет, — сказал он. — Скорее всего, нет.

Каменная пластина вспыхнула.

Свидетельство принято.

Я вдруг поняла, что Серая застава уже начала суд.

Не там, в каком-то далёком месте.

Здесь.

Через признания.

Через то, что каждый переставал прятаться.

Дети молчали. Взрослые тоже.

Северин подошёл к Матвею и тихо спросил:

— Ты дойдёшь?

— Дойду.

— Серая застава заберёт больше, чем спросит.

— Знаю.

Матвей надел перчатку на свою древесную руку.

— Я двадцать лет ждал, когда кто-нибудь позовёт меня за молчание. Пора.

Я посмотрела на всех троих.

Рейнар — тот, кто снял знак.

Матвей — тот, кто видел и молчал.

Летиция — та, кто подавила дар, но её не было.

Я — хозяйка тела.

И Эвелина.

Где-то между нами.

— Перед выходом, — сказала я, — все едят. Пьют. Перевязки обновить. Рейнара — на носилки. Матвей, вашу руку осмотрю.

— Госпожа, мы идём на суд мёртвых.

— Именно поэтому никто не пойдёт туда с низким сахаром и грязной повязкой.

Северин вдруг улыбнулся.

— Серая застава ещё не знает, с кем связалась.

— Пусть записывается в очередь.

К закату мы вышли.

Первая застава провожала нас молча.

Дети стояли у башни, укутанные в одеяла. Лина подняла куклу, как маленькое знамя. Мира держала Данко за руку. Староста и ещё двое мужчин несли носилки с Рейнаром до края тропы, дальше лес никого лишнего не пустил.

Серый проход открылся между деревьями.

Не зелёный, как дорога к детям.

Серый.

Тихий.

На нём не было листьев. Не было мха. Только пепельная земля и камни, похожие на старые кости.

Северин шёл первым.

Я — за ним.

Матвей рядом.

Рейнар на носилках, которые несли корни.

Да, лес сам поднял носилки.

Рейнар был этим недоволен, но молчал.

Прогресс.

Когда первая застава исчезла за туманом, по дороге прошёл шёпот.

Женский.

Слабый.

Знакомый.

— Я не хотела мести…

Мы остановились.

Рейнар побледнел.

Матвей снял шапку.

Я почувствовала, как сердце ударило в грудь.

Голос Эвелины продолжил:

— Я хотела, чтобы хоть кто-нибудь сказал правду.

Серый туман впереди расступился.

И мы увидели заставу.

Не башню.

Не дом.

Круглый каменный двор посреди леса.

В центре — пустое кресло судьи.

А перед ним стояла женщина в белом платье.

Эвелина де Вальер.

С моим лицом.

Только глаза у неё были не мои.

И она смотрела прямо на Рейнара.

Глава 25. Суд серой заставы

Эвелина де Вальер стояла в центре каменного двора.

Белое платье. Распущенные волосы. Тонкие руки, сложенные перед собой. Лицо — моё нынешнее лицо, но всё в нём было другим.

Мягче.

Тише.

Усталей.

Я смотрела на неё и впервые по-настоящему поняла, что значит жить в чужом теле.

До этого тело было обстоятельством. Проблемой. Инструментом. Медицинским случаем с тревожным анамнезом. Я привыкла к его слабости, боли, чужим воспоминаниям. Привыкла говорить “моё запястье”, “мои руки”, “моё лицо”.

А теперь передо мной стояла та, кому всё это принадлежало раньше.

И я вдруг почувствовала себя не хозяйкой.

Гостьей.

Нежданной, запоздалой, не знающей, куда деть руки.

Рейнар на носилках перестал дышать.

Не умер, нет. Просто задержал вдох, будто одно имя, один силуэт, один взгляд выбили из него всё драконье величие.

— Эвелина, — сказал он.

Она посмотрела на него.

Без ненависти.

Это было страшнее.

Ненависть дала бы ему возможность защищаться. А в её взгляде была только бесконечная усталость человека, которого слишком долго не слышали.

— Милорд, — ответила она.

Не “Рейнар”.

Не “муж”.

Милорд.

Северин стоял рядом со мной, неподвижный, как тень. Матвей снял шапку и держал её в руках. Его древесная рука под перчаткой тихо потрескивала, будто Серая застава сразу нашла в нём старые трещины.

Каменный двор был круглым. Вокруг — серые стены без дверей и окон. Над головой небо закрывал туман. В центре, за пустым креслом судьи, росло мёртвое дерево: без листьев, без коры, с ветвями, похожими на пальцы.

На камнях под ногами были вырезаны имена.

Сотни имён.

Некоторые стёрлись. Некоторые почернели. Некоторые светились тусклым зелёным.

Эвелина сделала шаг к креслу, но не села.

— Я не судья, — сказала она тихо. — Я дело.

Кресло ответило голосом самой заставы.

Серым, без возраста и пола:

—Дело Эвелины де Вальер открыто. Душа требует свидетельства.

Рейнар попытался подняться.

Корни-носилки удержали его мягко, но непреклонно.

Я даже не стала комментировать. Лес справлялся с соблюдением режима лучше, чем сам пациент.

— Я здесь, — сказал Рейнар. — Я буду говорить.

Эвелина посмотрела на него.

— Теперь?

Одно слово.

Всё.

Рейнар побледнел сильнее, чем за все приступы гнили.

Я увидела, как по его горлу дёрнулась чёрная линия, но он сдержал дыхание, как я учила. Медленно. Через боль.

Хороший пациент.

Плохой муж.

Сложный человек.

Серая застава произнесла:

—Первый свидетель: тот, кто снял знак.

Камень под носилками вспыхнул.

Рейнар оказался не на носилках.

Он стоял.

Нет — его тело всё ещё лежало, но его образ поднялся в центре круга. Сильный, прямой, в чёрном камзоле, каким был на балу. Перед ним появилась Эвелина — живая, бледная, в алом платье. На её шее сияло брачное ожерелье.

Мы снова увидели ту сцену.

Только не моими глазами.

Её.

Зал казался огромным. Лица — размытыми. Смех — острым. Рейнар — не просто холодным, а единственным человеком, на которого она всё ещё надеялась.

Он подошёл.

Коснулся замка ожерелья.

И в воспоминании Эвелины весь мир сжался до этих пальцев на её шее.

“Пожалуйста, не при всех”, — подумала она.

Не сказала.

Даже в воспоминании не сказала.

Он снял ожерелье.

И она умерла не в тот миг, когда оно исчезло с кожи.

А когда поняла: он ни разу не посмотрел ей в глаза.

Воспоминание рассыпалось.

Рейнар стоял в круге, сжав кулаки.

— Я считал, что так нужно дому, — сказал он глухо.

Застава молчала.

Эвелина тоже.

— Я считал, что брак был ошибкой. Что ты… — он запнулся, будто слово застряло шипом. — Что ты слаба. Что рядом со мной должна быть женщина, способная дать силу роду.

Эвелина слушала.

—