Развод с драконом. Я стала хозяйкой запретного леса - Маргарита Фуаро

На лице не изменилось почти ничего.

Только пальцы, державшие лист, чуть дрогнули.

— Я видел его, — сказал он.

В комнате стало холоднее.

— На ней, — продолжил Рейнар. — Тонкий серебряный браслет. Летиция сказала, что это успокаивающий артефакт. Что Эвелина склонна к истерическим вспышкам, которые вредят её слабому телу.

Я стиснула зубы.

— И вы поверили.

— Да.

Одно слово.

Без защиты.

Без оправдания.

От этого оно прозвучало хуже.

— Вы когда-нибудь спрашивали Эвелину, помогает ли он ей?

Рейнар молчал.

Ответ был ясен.

Но он всё-таки произнёс:

— Нет.

Мира, сидевшая у стены, вдруг спросила:

— А почему?

Взрослые обернулись к ней.

Девочка испугалась, но не отвела глаз.

— Если это было на ней, почему вы не спросили, больно ли?

Вот оно.

То, что взрослые умеют заворачивать в политику, брак, долг, магию, приличия, наследников и титулы, ребёнок спросил одним ударом.

Почему не спросил, больно ли?

Рейнар побледнел.

Не от болезни.

— Потому что я считал, что знаю ответ, — сказал он.

Голос стал глухим.

— И потому что мне было удобно не спрашивать.

Я закрыла глаза.

Эвелина.

Ты слышишь?

Ты где-то здесь?

Или это судилище просто вытаскивает из нас правду, как гной из раны?

Каменная пластина вспыхнула снова.

Серая застава открывает путь до заката.

Если свидетели не явятся, дело будет решено без них.

— Что значит “решено”? — спросила я.

Северин ответил:

— Серая застава не всегда ждёт живых. Если обвиняемые не приходили, она судила по памяти леса.

— И что потом?

Он посмотрел на меня.

— Приговор исполнял сам лес.

Староста сделал знак крыла.

Рейнар медленно встал.

На этот раз я не остановила его сразу.

— Я пойду, — сказал он.

— В таком состоянии вы не дойдёте до ворот заставы.

— Значит, меня донесут.

— У вас удивительный талант превращать лечение в логистическую проблему.

— Ева.

Он сказал моё имя тихо.

И на этот раз не как просьбу простить.

Как просьбу дать ему хотя бы дойти до того, перед чем он больше не мог прятаться.

— Если душа Эвелины действительно не ушла, — сказал он, — я должен предстать перед ней.

Я хотела ответить резко.

Что должен был раньше.

Что перед живыми надо вставать на колени вовремя, а не перед мёртвыми.

Что вины не лечатся красивыми походами в проклятые заставы.

Но слова застряли.

Потому что всё это было правдой.

И всё равно он должен был идти.

Не ради себя.

Ради неё.

— Вы пойдёте только при одном условии, — сказала я.

— Каком?

— Будете выполнять мои указания. Без споров. Без героизма. Без драконьего “я сам”. Если я скажу остановиться — остановитесь. Если скажу пить — пьёте. Если скажу молчать — молчите.

Северин тихо заметил:

— Последнее будет труднее всего.

Рейнар не посмотрел на него.

— Согласен.

Я моргнула.

— Так быстро?

— Я учусь.

Опасная фраза.

Очень опасная.

Потому что человек, который раньше ломал тебя гордостью, а теперь начинает учиться, заставляет не прощать — нет. Но смотреть внимательнее.

И это было неудобно.

Северин тоже это почувствовал.

Он взял каменную пластину и внимательно изучил линии карты.

— До Серой заставы дорога открыта, но нестабильна. Первая застава дала нам проход, но не защиту.

— Кто пойдёт? — спросила я.

— Ты, — сказал Северин. — Я. Рейнар. И тот, кто видел и молчал.

В комнате стало тихо.

— Кто это? — спросил староста.

Каменная пластина ответила за него.

Буквы вспыхнули:

Матвей, последний управляющий.

Я медленно выдохнула.

— Матвей сейчас в усадьбе.

— Дом передаст, — сказал Северин.

Башня на площади глухо загудела.

Через несколько секунд на камне появилась новая строка:

Свидетель вызван. Идёт.

Ну конечно.

В этом мире почта работала через башни, лес и древние обвинительные учреждения. Очень удобно. Почти как электронная регистратура, только страшнее.

Рейнар сел обратно — не потому, что послушался, а потому что ноги больше не держали. Я быстро проверила его пульс.

— До заката вы можете не выдержать дорогу.

— Выдержу.

— Это не медицинский аргумент.

— Какой нужен?

— Чудо. Носилки. И отсутствие новых приступов.

Староста шагнул вперёд.

— Носилки будут.

Я посмотрела на него.

— Вам и так хватает больных.

— Эвелина де Вальер прислала сюда хлеб однажды зимой, когда застава голодала, — сказал он.

Рейнар резко поднял голову.

— Что?

Староста кивнул.

— Три года назад. Караван пришёл ночью. Без герба. Сказали, от женщины, которой тоже некуда идти. Мы узнали потом, что это была герцогиня Астерхольд.

Рейнар побледнел.

— Я не знал.

Староста посмотрел на него без злости.

Это было хуже злости.

— Мы поняли.

Я закрыла глаза.

Эвелина.

Тихая. Забитая. “Пустышка”.

Она кормила людей, о существовании которых империя предпочитала забыть.

А в её собственном доме её считали бесполезной.

Камень на столе снова вспыхнул.

Свидетельство принято.

Рейнар опустил голову.

Я видела, как его лицо меняется.

Каждое новое свидетельство не просто добавляло вину. Оно разрушало образ женщины, которую он сам придумал, чтобы легче было бросить.

Слабая. Бесполезная. Пустая.

Нет.

Просто незамеченная.

За дверью раздался шум.

На площадь въехала старая телега, которую тянула лошадь с белыми пятнами. На телеге сидел Матвей.

Он выглядел так, будто всю дорогу спорил с лесом и проиграл только потому, что лес был упрямее.

— Хозяйка! — крикнул он, спрыгивая на землю. — Что у вас снова случилось?

— Суд над Эвелиной.

Матвей застыл.

Лицо его изменилось.

Старик вдруг стал очень старым.

— Значит, всё-таки дошло.

Я подошла к нему.

— Вы знали?

Он смотрел не на меня. На Рейнара.

— Знал, что девочка не пустая. Знал, что её дар глушат. Не знал, кто и зачем. Думал, если вмешаюсь, её убьют быстрее.

Рейнар медленно поднялся.

— Ты видел?

Матвей сжал посох.

— Видел, как она плакала у границы Глухолесья после вашего первого бала. Видел, как снимала браслет и трава у её ног оживала. Видел, как потом приезжала леди Вейр, и браслет снова оказывался на руке.

— И молчал.

— Да.

Слово прозвучало как камень.

Матвей не оправдывался.

Старые люди, пережившие слишком многое, часто уже не тратят силы на красивые оправдания.

— Почему? — спросила я.

Он посмотрел на меня.

— Потому что я был трусом, госпожа. И потому что устал хоронить