Развод с драконом. Я стала хозяйкой запретного леса - Маргарита Фуаро

Каждое слово давалось ему как надрез.

— Но это не вся правда. Другая правда в том, что мне было удобно так думать. Если ты пустышка — я не предатель. Если ты бесполезна — я не жесток. Если ты ничего не чувствуешь достаточно громко — я не обязан слышать.

Северин рядом со мной напрягся.

Матвей закрыл глаза.

Я смотрела на Эвелину.

Её лицо не изменилось.

Но в воздухе вокруг неё что-то дрогнуло.

— Я снял знак, — сказал Рейнар. — И отдал другой. Не потому что ты была недостойна. Потому что я был слеп и горд. Потому что хотел простой ответ на страх своего рода. Потому что выбрал женщину, которая обещала мне силу, вместо той, кто молча спасала людей, пока я называл её слабостью.

Он опустил голову.

— В этом виноват я.

Камень под ним вспыхнул серым.

—Свидетельство принято.

Рейнар исчез из круга и снова оказался на носилках.

Настоящий Рейнар лежал с закрытыми глазами. По виску стекала капля пота. Чёрная линия на шее стала тоньше.

Не исчезла.

Но тоньше.

Серая застава повернулась к Матвею.

—Второй свидетель: тот, кто видел и молчал.

Матвей вышел сам.

Не ждал, пока камень позовёт.

В центре круга он снял перчатку.

Древесная рука обнажилась, и мёртвое дерево за креслом зашелестело сухими ветвями.

— Я видел её у границы, — сказал Матвей. — Не один раз.

Круг вспыхнул.

И мы увидели молодую Эвелину.

Не в белом платье души, а живую. В дорожном плаще, одна, у края Глухолесья. На запястье у неё серебряный браслет. Она плакала не громко. Без истерики. Просто стояла и смотрела на лес так, как смотрят на единственное место, которое не смеётся.

Она сняла браслет.

Трава у её ног ожила.

Сухие стебли поднялись. На ветке распустился маленький лист. Воздух вокруг неё стал мягче.

Эвелина испугалась.

Но не от магии.

От надежды.

— Я увидел, — сказал Матвей. — Понял, что дар есть. Не такой, как у драконов. Не такой, как у придворных магов. Земля отвечала ей. Лес тянулся к ней, как больной к воде.

Воспоминание изменилось.

Летиция появилась на дороге. Белая. Нежная. С улыбкой.

— Ах, леди Эвелина, вы опять без браслета? Это опасно для вашего слабого здоровья.

Она надела браслет обратно.

Трава легла.

Лист почернел.

Эвелина пошатнулась.

Летиция поддержала её слишком крепко.

— Я хотел вмешаться, — сказал Матвей. — Но я уже знал, что бывает с теми, кто спорит с родами. Я сказал себе: подожду. Найду доказательства. Поговорю с кем-нибудь осторожно. Потом.

Он усмехнулся.

— Потом — любимое слово трусов.

Я почувствовала, как эти слова задели и меня.

Потом.

Я тоже всё время говорила “потом”.

И иногда потом действительно наступает слишком поздно.

— Я молчал, — сказал Матвей. — А она слабела. Я приносил ей травы через служанку. Предупреждал не ходить одной. Однажды она попросила передать хлеб на Первую заставу. Я передал. А сказать правду не решился.

Он опустился на одно колено.

— Прости, девочка. Я думал, что спасаю тебя молчанием. А вышло — помогал им убивать тебя тише.

Эвелина подошла к нему.

Впервые её лицо изменилось.

Она протянула руку и коснулась его древесной ладони.

— Я знала, что хлеб дошёл, — сказала она. — Спасибо.

Матвей всхлипнул.

Старый, суровый, кривой человек заплакал одним коротким звуком, будто у него внутри что-то сломалось и сразу же зажило неправильно.

—Свидетельство принято,— сказала застава.

Матвей вернулся к нам.

Я хотела коснуться его плеча, но не стала. Иногда человеку нужно не утешение, а право просто стоять после правды.

Кресло судьи заскрипело.

—Третий свидетель: хозяйка тела.

Северин резко повернулся ко мне.

— Не обязана.

— Похоже, обязана.

— Серая застава может…

— Север.

Он замолчал.

В его глазах было то самое “не ходи”, которое он уже много раз говорил вслух. Но теперь не сказал.

Потому что понимал: это не лес, не драконы, не Совет.

Это между мной и Эвелиной.

Я вышла в круг.

Камень под ногами был холодным.

Эвелина смотрела на меня внимательно. Без злости. Но и без радости. Как врач на врача у постели тяжёлого пациента.

— Я заняла твоё тело, — сказала я.

Голос сорвался.

Я начала снова.

— Не знаю, как. Не знаю, почему. Я не просила. Но это случилось. Я проснулась в момент, когда у тебя уже забирали последнее.

Вокруг нас поднялись воспоминания.

Мои.

Не её.

Поликлиника. Коридор. Очередь. Баба Зина. Заведующая. Вызов. Такси. Гололёд. Фары.

— Я тоже умерла, — сказала я. — Наверное. Или должна была умереть. Я ехала к пациенту и не успела. А потом открыла глаза здесь. В твоей боли. В твоём имени. В твоём теле.

Эвелина слушала.

— Сначала я думала только выжить. Потом — лечить. Потом — разобраться с лесом. И всё время старалась не думать, что ты была не просто “тело”. Что у тебя была жизнь. Страхи. Надежды. Добро, которое никто не замечал.

Я посмотрела на неё.

На своё лицо, которое было не моим.

— Прости.

Туман над двором дрогнул.

— Я не знаю, имею ли право жить вместо тебя. Не знаю, звала ли ты меня. Не знаю, забрала ли я то, что должно было остаться твоим. Но если ты позволишь… я буду носить это тело не как украденное. Как доверенное. И я скажу правду о тебе. Не как о пустышке. Не как о бывшей жене. Как о женщине, которая была сильной, даже когда никто не видел.

Эвелина долго молчала.

Потом подошла ко мне.

Совсем близко.

Я впервые увидела её глаза. Не мои. Серые, мягкие, с усталой глубиной.

— Я звала не тебя, — сказала она.

Слова ударили.

Я кивнула.

— Понимаю.

— Я звала хоть кого-нибудь.

Слёзы подступили внезапно.

— Тогда мне жаль, что пришла я.

Эвелина покачала головой.

— А мне нет.

Она коснулась моей груди, там, где под платьем висел кулон в форме листа.

— Я не смогла бы выбрать Глухолесье. Я слишком долго боялась. Ты испугалась — и всё равно выбрала.

— Я не знала, что выбираю.

— Многие важные выборы так и делаются.

Она улыбнулась.

Слабо.

Почти живо.

— Тело больше не моё. Я отпустила его, когда поняла, что в нём можно не только терпеть. Живи, Ева. Только не молчи за меня.

Я не