Крестьянка. Из грязи в князи - Ian luv

— Держись, сынок, — шептала я, глотая морозный воздух. — Папа идет. Настоящий папа.

Впереди, сквозь метель, блеснул крест церковного купола. А далеко позади, со стороны пекарни, послышался звон разбиваемого стекла и яростный крик человека, который понял, что его добыча ускользнула.

Война началась.

Битва за будущее

Церковная ограда возникла перед нами из снежной мглы, словно спасительный маяк в штормовом море. Тяжелые кованые ворота были заперты, но калитка, к счастью, поддалась, жалобно скрипнув промерзшими петлями.

Мы влетели на церковный двор, задыхаясь и глотая ледяной воздух, который обжигал легкие не хуже раскаленного металла. Миша споткнулся, упал на колени в сугроб, но не заплакал. Мой маленький мужчина. Он понимал, что слезы сейчас — непозволительная роскошь. Я рывком подняла его, отряхивая снег с пальтишка, и прижала к себе.

Молодой городовой, наш провожатый и ангел-хранитель с винтовкой, уже колотил кулаком в массивную дубовую дверь храма.

— Открывайте! Именем закона! Отец Никодим! — его голос срывался на фальцет от напряжения.

Тишина. Только ветер выл в колокольне, раскачивая старые ели, чьи лапы, отяжелевшие от снега, напоминали мне когтистых чудовищ из детских кошмаров. Но сейчас реальные чудовища были страшнее — они носили дворянские титулы и ездили в каретах с гербами.

Где-то вдалеке, но уже пугающе близко, послышался перестук копыт и крики. Волков. Он понял, куда мы могли деться. В этом районе не так много мест, где беглая «крепостная» могла бы искать защиты от сиятельного князя.

— Быстрее, — прошептала я, чувствуя, как липкий страх ползет по позвоночнику. — Пожалуйста...

За дверью послышалось шарканье, лязг засова, и створка приотворилась. На пороге возник отец Никодим, держа в руке фонарь. Свет выхватил из темноты его седую бороду и встревоженные глаза.

— Что такое? Кто здесь в час ночной?

— Отче, это я, Елена! — я шагнула в круг света, подталкивая вперед Мишу. — И городовой от Дмитрия Павловича. Нам нужно убежище. Ради Христа, пустите! За нами погоня.

Священник мгновенно оценил ситуацию. Он не стал задавать лишних вопросов — мудрость, накопленная годами исповедей, подсказывала ему, когда нужно говорить, а когда действовать.

— Входите, быстро! — он посторонился, пропуская нас в тепло притвора.

Едва мы переступили порог, как городовой и священник навалились на дверь, закрывая тяжелые засовы. Звук падающего железного крюка прозвучал для меня как самая прекрасная музыка.

Внутри пахло ладаном, пчелиным воском и вечностью. Здесь было тихо и сумрачно, лишь несколько лампад теплились у икон, отбрасывая дрожащие тени на позолоченные оклады. Эта тишина контрастировала с бурей, бушевавшей снаружи, и с ураганом в моей душе.

Я опустилась на скамью у стены, чувствуя, как ноги становятся ватными. Адреналин, который гнал меня вперед, начал отступать, уступая место дрожи.

— Мама, мы спрятались? — шепотом спросил Миша, прижимаясь к моему боку.

— Да, сынок. Здесь святое место. Сюда плохие люди не войдут.

Я лгала. Я знала историю. Я знала людей типа Волкова. Для таких, как он — обладателей безграничного эго и власти, — нет ничего святого. Ни закон, ни церковь не были для него указом, если на кону стояло его уязвленное самолюбие или, что еще важнее, его деньги. А Миша сейчас был для него именно деньгами — живым активом, наследником, способным спасти его от полного краха.

Городовой, которого, как выяснилось, звали Степаном, нервно проверял затвор своей винтовки.

— Дмитрий Павлович скоро будет, — сказал он, скорее успокаивая себя, чем меня. — Я свистнул нашим, когда мы бежали. По цепочке передадут. Управление в двух кварталах.

— Если Волков приедет раньше... — начала я, но не договорила.

Снаружи раздался грохот. Кто-то со всей силы ударил в церковные ворота. Затем еще раз. И еще.

— Открывай, поп! — донесся приглушенный толстыми стенами, но узнаваемый голос. Голос, который я когда-то любила. Голос, который шептал мне нежные слова в бархатной темноте спальни поместья. Теперь этот голос звучал как рык зверя. — Я знаю, что девка здесь! Отдай мне моего сына!

Отец Никодим перекрестился, но лицо его осталось суровым и спокойным.

— Это дом Божий, — тихо произнес он. — Здесь нет рабов и господ.

— Он сломает дверь, — сказала я, поднимаясь. Моя паника трансформировалась в холодную, злую решимость. Я бизнес-леди. Я пережила рейдерские захваты, дефолты и предательства партнеров. Я не позволю какому-то феодалу диктовать мне условия. — Степан, у вас есть ордер? Или что-то, что может его остановить?

— У меня приказ, — твердо ответил паренек, вставая перед дверью. — Не пускать. И я не пущу.

Удары в дверь стали яростнее. Казалось, Волков таранит её собственным телом или приказал кучеру использовать что-то тяжелое.

— Ломайте! — ревел Волков снаружи. — Я заплачу за ремонт! Ломайте эту чертову дверь!

— Это безумие, — прошептала я. — Он совсем потерял рассудок.

Еще удар. И еще один. Петли не выдержали. Створка с грохотом распахнулась, впуская внутрь вихрь снега и холода. В проеме стоял Александр Волков.

Он выглядел ужасно. Его роскошная шуба была расстегнута, дорогой шарф сбился, лицо покраснело от гнева и мороза, а в глазах горел тот самый огонь, который когда-то меня притягивал, а теперь вызывал лишь омерзение. За его спиной топтались двое дюжих слуг с ломами в руках.

— Вот вы где, — выдохнул он, шагая в церковь. Снег таял на его сапогах, оставляя грязные лужи на чистом полу притвора. — Думала уйти? От меня?

Степан вскинул винтовку. Руки у парня дрожали, но дуло смотрело прямо в грудь князю.

— Стой! — крикнул городовой. — Ни с места, ваше сиятельство! Это нападение на должностное лицо и нарушение общественного порядка!

Волков даже не взглянул на него. Он смотрел только на меня и на Мишу, который вжался в мои ноги, глядя на «папу» с ужасом.

— Убери свою пугалку, щенок, — бросил Волков, не сбавляя шага. — Ты знаешь, кто я? Я сотру тебя в порошок. Я отправлю тебя в Сибирь гноить каторжников. Прочь с дороги!

— Александр! — мой голос прозвучал неожиданно громко под сводами храма. — Остановись. Ты пугаешь ребенка.

Волков замер. Его взгляд скользнул по мне — оценивающий, хищный, собственнический.

— Ребенка? — он криво усмехнулся. — Моего ребенка, Елена. Моего наследника. Ты, подлая воровка, украла у меня годы его жизни. Ты скрыла его!

— Я спасла его! — крикнула я, чувствуя, как внутри закипает ярость. — Я спасла его от позора, который ты мне предлагал! От роли бастарда при живом отце, который женился на другой ради денег! Ты променял нас на приданое Софьи. А теперь, когда выяснилось, что она пуста, как и твоя казна, ты вспомнил о «крови»?

Слова били его, как пощечины. Я видела, как дергается его лицо. Я попала