Крестьянка. Из грязи в князи - Ian luv

Дмитрий сделал глоток, его взгляд стал жестким, профессиональным. Передо мной снова сидел старший следователь по особо важным делам.

— Волков сломлен, Елена. Когда мы доставили его в участок, вся его спесь слетела, как позолота с фальшивой монеты. Он пытался угрожать, кричал о своих связях в Петербурге, требовал вызвать губернатора... Но когда я выложил перед ним папку с показаниями его управляющего и ваши копии долговых расписок, он замолчал.

— Он понял, что это конец?

— Он понял, что загнан в угол. Мы предъявили ему обвинения по трем статьям: хищение казенных средств в особо крупных размерах, подлог документов и поставка гнилого зерна в армию. Последнее — это, по сути, государственная измена, учитывая напряженную обстановку на границах. За такое не просто лишают титула. Это каторга, Елена. Лет на пятнадцать, а то и двадцать. Без права переписки и возвращения.

Я почувствовала, как холодок пробежал по спине, но тут же сменился жаром торжества. Каторга. Для человека, который привык спать на шелковых простынях и считать людей расходным материалом, это было хуже смерти.

— А что насчет Миши? — мой голос дрогнул. — Он... он все еще может заявить права на отцовство?

Дмитрий накрыл мою руку своей ладонью. Его кожа была горячей.

— Нет. Я лично проследил за этим. В свете открывшихся преступлений и попытки похищения, суд лишит его родительских прав автоматически. К тому же, его брак с графиней Софьей... скажем так, трещит по швам. Мои люди сообщили, что как только графиня узнала о возможной конфискации имущества, она тут же отправила телеграмму отцу. Она будет требовать аннулирования брака, утверждая, что была введена в заблуждение относительно финансового состояния супруга. Волков останется один. Нищий, безродный каторжанин.

Я выдохнула, чувствуя, как с плеч падает тяжесть, которую я несла полтора года.

— Он жалок, — вдруг сказала я, вспоминая его перекошенное злобой лицо у церкви. — Вся его сила держалась на страхе других и на деньгах, которые ему даже не принадлежали.

— Именно так, — кивнул Дмитрий. — Тираны всегда жалки, когда у них отбирают кнут. Вы победили его, Елена. Не силой, а умом и правдой. Ваша помощь следствию была неоценима. Те схемы в ведомостях, которые вы расшифровали... Честно говоря, даже мои лучшие аудиторы не сразу поняли бы суть махинаций, если бы не ваши пометки. Откуда у вас такие познания в экономике?

Я улыбнулась, пряча глаза за чашкой чая.

— Скажем так, Дмитрий... жизнь заставила научиться считать.

Он не стал допытываться. В этом была его особенность — он уважал мои тайны, зная, что придет время, и я сама все расскажу. Или не расскажу. И он примет это.

* * *

Следующие две недели пролетели как в тумане, но это был туман не страха, а деловой суеты. Город гудел. Арест князя Волкова стал главной новостью губернии. Газеты пестрели заголовками, в салонах шептались о "падении колосса". Но для меня это был просто фон.

Я была занята. Очень занята.

Во-первых, нужно было дать официальные показания. Я ходила в участок как на работу, но теперь на меня смотрели не как на бывшую крепостную девку, а как на важного свидетеля. Дмитрий позаботился о том, чтобы ко мне обращались исключительно "Елена Викторовна". Это маленькое изменение в обращении творило чудеса с восприятием окружающих.

Во-вторых, пекарня требовала внимания. Слухи о том, что "та самая булочница" помогла поймать казнокрада, сделали моему заведению невероятную рекламу. Люди приходили не только за хлебом, но и чтобы посмотреть на меня. Очередь выстраивалась с самого утра. Мне пришлось нанять еще двух помощниц — толковых девушек из слободы, и я всерьез задумалась о расширении помещения. Мой бизнес-план, который я чертила угольком на оберточной бумаге по вечерам, начинал обретать реальные очертания.

Дмитрий заходил каждый вечер. Иногда ненадолго, просто чтобы узнать, как дела, иногда оставался на ужин. Миша привык к нему удивительно быстро. Сын, который раньше прятался за мою юбку при виде незнакомых мужчин, теперь бежал к двери, едва заслышав тяжелые шаги следователя. Дмитрий приносил ему то деревянную лошадку, то расписной пряник, а однажды притащил настоящий детский мундир, сшитый на заказ.

— Чтобы защищал маму, — серьезно сказал он, надевая на Мишу кивер.

Я смотрела на них и чувствовала, как внутри меня рушится последняя стена, которую я возвела вокруг своего сердца после предательства Волкова.

Но самый важный разговор состоялся в воскресенье.

День выдался солнечным и морозным. Снег искрился так, что больно было смотреть. Дмитрий заехал за мной после обеда. Он был не в форме, а в гражданском пальто с меховым воротником, что делало его менее строгим, но еще более элегантным.

— Елена Викторовна, я хочу пригласить вас на прогулку. По набережной. Мишу согласилась посидеть соседка?

— Да, Матрена Ильинична с радостью взяла его к своим внукам, — ответила я, надевая капор. Сердце почему-то забилось чаще. В его тоне было что-то торжественное.

Мы поехали к реке. Городская набережная была очищена от снега, гуляли пары, слышался смех. Но Дмитрий повел меня чуть дальше, в более тихую часть, где старые липы склоняли заснеженные ветви к скованной льдом воде.

Мы шли молча, держась под руки. Я чувствовала тепло его локтя через плотную ткань пальто.

— Следствие закончено, — вдруг сказал он, глядя перед собой. — Волкова этапируют через три дня. Имущество описано. Вы и Михаил в полной безопасности. Юридически ни одна тень прошлого больше не упадет на вас.

— Спасибо, — тихо ответила я. — Я знаю, сколько сил вы в это вложили. Я никогда не смогу расплатиться с вами за...

Он резко остановился и повернулся ко мне, прерывая мою речь.

— Не нужно расплачиваться, Елена. Я делал это не ради долга службы. И даже не ради справедливости, хотя она для меня важна.

Дмитрий взял мои руки в свои. Он снял перчатки, и его горячие ладони согрели мои пальцы, озябшие даже в муфте. Он смотрел мне в глаза — прямо, открыто, с такой нежностью, от которой у меня закружилась голова.

— Я делал это ради вас. Ради того, чтобы увидеть, как исчезает страх из ваших глаз. Елена... — он сделал глубокий вдох, словно перед прыжком в холодную воду. — Я не мастер говорить красивые речи, как это делают столичные поэты. Я человек дела. Я вижу женщину, которая в одиночку противостояла буре. Женщину с умом министра и сердцем львицы. Я восхищаюсь вами. Не только вашей красотой, хотя, видит Бог, вы прекрасны, но вашей силой, вашим духом.

Я стояла, не в силах пошевелиться. Снежинки падали нам на плечи, вокруг была