Никогда с тобой - Катерина Пелевина

Я думаю, что если пошла объясниться, то больше получаса там не проведёт, но...

Её нет ни в одиннадцать, ни в полночь. Я знаю только его подъезд, номером квартиры никогда не интересовался. И от мысли, что она осталась у него на ночь, мне разрывает грудную клетку. Из меня так качественно делают идиота, да? Не хочу в это верить.

Я жду её. Как придурок жду, мерзну. Охреневаю. До самого, сука, утра.

А когда они с ним выходят из подъезда. Он со своим ебучим костылем застывает на крыльце, едва увидев меня. У Доманской вообще такой вид, будто она сейчас упадёт в обморок.

— Круто ты домой пошла, — говорю я, рассматривая их поочерёдно. Меня всего колбасит. Тут и холод, и злоба, и ревность, мать её за ногу. Всё.

— Лена, о чём он? — спрашивает этот щенок, глядя на неё.

— Ну чё молчишь?! Так и будешь нам обоим мозг выносить? Сначала с одним, потом с другим? Как это, блядь, называется, Лена?!

Она трясётся и плачет, а мне её придушить хочется.

— Лена... Ты что, с ним?! — спрашивает чушок, да ещё и с таким разочарованием, словно он тут, блядь, пуп земли. Намбер ван, нахер.

— Зачем ты так? — спрашивает она меня дрожащим голосом, а потом обращается к нему. — Я хотела тебе сказать, Андрей... Но... Со всей этой ситуацией... Твои родители... Твоя мама... И ты тоже врал мне! Ты сказал, что это ты оплатил поездку!

— Я так не говорил!

— Но ты и не опроверг! Ты сказала — не надо ничего возвращать!

— Капец, Лена... Я от тебя этого вообще не ожидал... Ещё и с этим...

— Рот свой закрой! — выкрикиваю я, сжимая челюсть в тиски. — Ты вообще не собиралась ему рассказывать, верно?!

Крюков ковыляет обратно в подъезд. Хоть Доманская и пытается взять его за плечо, но он отдёргивает его, захлопнув за собой дверь.

— Уходи, Яровой! — кричит она нагло. — Я видеть тебя не хочу! Ненавижу!

Вся в слезах. Зарёванная. Сама меня кинула, а виноват снова я. Как же неистово бесит!

— Ты охренела совсем?! Ты на ночь к другому пацану пошла! Я ждал тебя здесь как придурок, и ещё и ненавидишь меня?! За что, блядь?!

— У Андрея у мамы случился приступ! Мы ей помогали, ей было плохо! Я говорила тебе, что его родители ругаются! Я осталась, чтобы помочь, а ты выставил меня какой-то мразью и блядью! Я сама должна была с ним поговорить! Это была моя зона ответственности! Ты не имел права! Ненавижу тебя, Яровой! Ты всё испортил! Как всегда, всё испортил! Ни о ком не думаешь, кроме себя! Только твои чувства важны, только твоё эгоистичное я! Пропусти! И не приходи больше! — она убегает вся в слезах, толкая меня в грудак, а я стою там весь продрогший, несчастный и обосранный с ног до головы...

Что же это, блядь, за влюбленность такая, которая разносит сердце в мелкие щепки...?

Глава 30

Доманская Елена (Мелкая)

Я почти уверена, что в школе увижу его снова с Шаховой, но...

На моей парте лежит небольшая подарочная коробочка, и я оглядываюсь. Ярового нет... Тогда откуда? Смотрю на Вику Трофимову, что сидит рядом и всегда приходит раньше всех и спрашиваю у неё.

— А, это... Яровой оставил. Потом просто ушёл.

— Как ушёл? С рюкзаком?

— Ну да, с ним...

Открываю её и вижу внутри хоккейную шайбу. Это должно что-то значить, верно? Он ждёт меня на стадионе, чтобы поговорить?

Вздыхая, я понимаю, что мне это нужно ничуть не меньше, чем ему. Мне ведь было плохо всю ночь. Я допускаю, что ему тоже. Но обида никак не отпускает. Он не имел права так всё вываливать. Решать за нас обоих...

И несмотря на это я прусь туда на своих двоих в лютый мороз, потому что очень хочу его увидеть. И когда вижу, сердце снова замирает. Оно ведёт себя неадекватно рядом с ним. Я сама себя так веду. Едва тёмные глаза мажут по мне осуждающим взглядом, как я разворачиваюсь и хочу убежать.

— Стоять! Мелкая! — кричит он, быстро подъезжая и загораживая мне выход со стадиона. — Привет.

— Саша... Так не может продолжаться.

— Согласен. Поэтому сейчас пойдём целоваться у всех и на виду. Прямо в фойе! — дёргает он меня за руку, но я стопорюсь.

— Что?! Нет! Ни в коем случае!

Он хохочет, а мне не до смеха вовсе.

— Саша...

— Лен, я пошутил. На самом деле, я заревновал. Мне стало неприятно. Я всю ночь там ходил вокруг твоего дома. Знал, что ты у него. Прикинь, каково мне было?

— Я прикидываю и всё равно не понимаю твоего отношения. Так нельзя.

— Я знаю, зубрилка...

— Не обзывай меня.

— А ты поцелуй, — он вытягивает свои губы и зазывает меня указательным пальцем. — Иди. Иди сюда. Поцелуй.

— Я всё ещё сержусь на тебя. И из-за Андрей, и из-за того, что случилось у тебя дома на виду у твоей мамы! — хмурюсь я, обиженно на него глядя. Не знаю, что смущает меня больше.

— Но здесь её нет, малыш, — он сам нагло лезет ко мне, сгребая в руках мой ворот. И снова целует. Жадно и ненасытно. Как может, кажется, только он. Даже моя шапка съезжает набекрень. Оба дышим паром. На улице холодно, а сами мы разгоряченные до предела.

— Давай прогуляем, посидим в кафешке. Поговорим, — предлагает он, а я растерянно смотрю в его глаза.

— Осталось полгода... Нам ещё экзамены сдавать...

— Ты точно их сдашь, Доманская. Давай, — он перехватывает мой рюкзак и садится на скамейку, чтобы переодеть коньки.

— Ты что всегда их с собой носишь?

— Ну да. Мало ли, когда приспичит разгрузиться. Не всегда же сигареты курить... Сегодня меня только лёд и успокоил. Чтобы не вернуться и не втащить ему...

— Прекращай, не смешно. Ладно, я согласна, но только три урока. Литературу, английский и физру. На химию и математику мы пойдем.

— Ладно, идёт, пошли.

Саша ведёт меня в кафе неподалеку. И мы наконец за долгий период начинаем разговаривать по-нормальному.

— Значит... Твоя мама не считает меня... Ну, знаешь... — ищу слова, но все они ужасные, поэтому не рискую произносить их вслух.

— Нет конечно. С какой стати? Нам почти по восемнадцать.

— Ну... Саша, всё равно, так нельзя. Восемнадцать или не восемнадцать, а это дом твоих родителей. И вообще. У меня День Рождения только в мае. Это у тебя 13 февраля, — говорю я, и он улыбается.

— М... Запомнила, когда мой День