Цена прощения - Татьяна Катаева

После признаний мы немного прогулялись вдоль пляжа. За руки, обнимаясь, целуясь и наслаждаясь нашим идеальным днём. Мир словно перестал существовать, оставив нас наедине с нашим счастьем.

А потом у Саши зазвонил телефон, и снова наше счастье остановилось на краю обрыва.

Глава 33. Саша

Мы стояли на песке, ветер только сбавил свои обороты и мы могли насладиться шумом воды. Ева стояла передо мной, а я прижимал её к груди и не мог надышаться ароматом.

Смешно, но помимо её запаха, я слышал свой собственный на её теле. И это сводило с ума. Наконец-то она пахла мной. Моей любовью. Пусть одержимой, но моей.

Я словно сорвался с цепи вчера и сегодня.

За этот год у меня были срывы. Постоянные, сильные, зловещие и грубые. Я кричал на близких мне людей. Я трощил мебель или бил посуду. Я срывался и уезжал на несколько дней, чтобы никого не видеть и не слышать.

Но этот срыв... Он другой. Я наконец-то добрался до самой заветной мечты. До тела. Души. Сердца. Я наконец-то получил её всю. И она приняла меня такого.

Такого неидеального. Пошлого. Грубого. Злого. С кучей ошибок и изъянов. С кучей тараканов в голове. Она просто меня приняла и простила.

И этот срыв был не об агрессии. Он был о любви и всё той же одержимости. Потому что мне её мало. Тогда было мало... А после того как я понял, как это — её потерять и жить без неё... Теперь мне всегда будет её мало.

— Ева, а ты выйдешь за меня снова? — неожиданно для себя спрашиваю. У меня нет с собой кольца, но есть благородные намерения. Я хочу её себе всю. Как можно скорее.

Ева не шевелится, молчит. Наверное, пытается понять, готова ли она снова пройти весь этот путь с таким мудаком, как я.

— Знаешь, — тихо говорит, — идея так себе.

— Почему? — резко её к себе поворачиваю.

— Потому что в первый раз ты делал предложение без кольца. И снова...

— Малыш, — хочу заверить её, что куплю ей какое она только пожелает, но Ева не даёт закончить моё предложение.

— Шучу я, дурачок. Какое кольцо, когда ты снова со мной? Мне ничего не нужно. Только ты.

— Так выйдешь замуж за своего любимого дурачка? — падаю перед ней на колени и снизу вверх смотрю. Есть такая фраза из песни: «Я готов целовать песок, по которому ты ходила». Я раньше не понимал значения этих слов... Наверное, потому что не любил тогда. Не умел ценить. Не берёг. Теперь я понимаю. Потому что терял.

— Конечно, выйду, — падает она тоже на колени и обнимает меня за плечи. — Я и в первый раз не хотела расставаться с твоей фамилией. Она мне идёт. Ева Лисицкая — круто же звучит?

— Ева, спасибо. Боже, я так боялся. Я такой трус в делах, что касаются тебя.

Я прижимаюсь лбом к её лбу и дышу через раз. Потому что я правда трус. Я правда боюсь её снова потерять. Боюсь что-то недосказать. Или недосделать. И это станет причиной её ухода.

В этот раз целую нежно. Мои губы касаются её и соединяются в одно дыхание. В один пульс. В одно сердце.

Наши губы встретились — не как раньше, не как тогда, в том прошлом, где всё рушилось, а как в первый и последний раз одновременно. Без слов, без обещаний, без страхов. Только она и я.

Поцелуй — это был не просто жест. Это был взрыв, признание, мольба, раскаяние, любовь, что выжгла изнутри всё лишнее.

Я тянул её ближе, сильнее, будто боялся, что ветер сорвёт, что она растворится, снова уйдёт в тот дурацкий, холодный мир, где нет нас.

Её губы — мягкие, чуть дрожащие, сладкие, как первая весна после бесконечной зимы.

Я прижимаю её к себе крепче, пальцы впиваются в ткань на её спине, в волосы, в кожу — я хочу запомнить каждую клеточку. Её дыхание становится рваным, и я чувствую, как наши сердца бьются в одном ритме. Этот звук громче прибоя, громче ветра, громче всего, что существует.

Она отвечает на поцелуй. Горячо, отчаянно, будто тоже год прожила на обломках. Наши тела двигаются навстречу — сами, без усилия, как будто всегда знали дорогу друг к другу.

Я чувствую, как снова сгораю изнутри, и всё, что остаётся — она.

Моя Ева. Мой свет. Моя боль. Мой смысл.

Я провожу ладонями по её лицу, по шее, по плечам через ткань — так осторожно, будто она из света и может исчезнуть, если сожму сильнее. Но она не исчезает.

Она здесь. Реальная. Тёплая. Моя.

Я целую её снова — уже глубже, сильнее, с тем самым надрывом, что год жил во мне и рвал изнутри. В этом поцелуе я отдаю всё: злость, страх, бессонные ночи, каждую секунду без неё. И взамен получаю её — дрожащую, тёплую, живую.

Когда отрываюсь, чтобы вдохнуть, лбом прикасаюсь к её лбу.

Она улыбается, глаза блестят. И я понимаю — вот оно, моё спасение.

— Ева, — шепчу, касаясь её губ снова, едва слышно, — если это сон... пусть он никогда не кончается.

Она тихо смеётся, и этот смех — как дыхание жизни. Я не удерживаюсь — снова целую её, теперь медленно, почти благоговейно, будто благодарю за каждый миг.

Я не знаю, сколько времени мы так стояли на коленях друг перед другом — секунду, минуту, вечность. Но впервые за долгие месяцы я не чувствовал боли в спине. Мне комфортно и уютно рядом с ней. Она моё лекарство.

Мы поднимаемся на ноги, вытряхиваем мокрый песок с одежды и снова гуляем вдоль пляжа. Пока нашу тишину и полное уединение не нарушает звонок телефона. И я бы не взял трубку, я бы проигнорировал, если бы звонок за звонком не повторялся.

Когда на экране увидел имя Виты — разозлился. Понимал, что поступаю сейчас по-скотски с ней, но отвечать не хотелось. Наш идеальный мир не хотелось разрушать. И пусть я знал, что по возвращению домой проблемы наши только начнутся — я был готов. Но сегодня... Сегодня я слишком мягок, впечатлителен и добрый. А с Витой так нельзя. Да, она заслужила, чтобы я был с ней таким за то время, пока она помогала мне подняться на ноги. Но потом... Когда я как бы отказался от Евы, Вита стала другой. Вот в прямом смысле слова — другой. Словно